Анна Флин – Не как ты (страница 9)

– Конечно, я здесь, – шепчу я, сжимая её пальцы. – Как ты себя чувствуешь?

– Как будто по мне проехался поезд, – она чуть усмехается, но тут же устало закрывает глаза. – Но… ничего. Я ещё не собралась покидать этот мир, дорогая.

Слабо улыбаюсь, хотя внутри всё сжимается от страха.

– Лили, мне нужно попросить тебя кое о чём… – бабушка внезапно открывает глаза и смотрит на меня с такой серьёзностью, что у меня перехватывает дыхание.

– Конечно, о чём угодно, – киваю я.

Она делает паузу, её пальцы чуть дрожат на простыне, а губы сжимаются в тонкую линию, словно она борется с внутренним напряжением. Её глаза на мгновение закрываются, как будто она собирается с силами, прежде чем говорит:

– Найди… Генри Ривза. Он мой старый друг. Я не видела его двадцать лет… но мне нужно, чтобы ты связалась с ним. Срочно.

Моргаю, поражённая её просьбой.

– Генри Ривз? – повторяю я, никогда прежде не слышав это имя.

Бабушка слабо кивает.

– В моей сумочке должна быть записная книжка. Там есть его номер… Лили, пожалуйста.

Я быстро нахожу её сумку, открываю молнию и достаю небольшую старую книжку в кожаном переплёте. Листаю страницы, пока не нахожу нужное имя.

Генри Ривз.

Номер написан чётким почерком бабушки.

Смотрю на цифры в книжке, затем на телефон. Пальцы дрожат. Что, если он не вспомнит её? Или не захочет приехать? Или сменил телефон? Я глубоко вздыхаю, но сердце всё равно бешено колотится. Соберись, Лили. Бабушка попросила. Глотая ком в горле, я набираю цифры и прижимаю телефон к уху.

Гудки.

Один. Два. Три.

Я затаила дыхание, сжимая телефон в руке так сильно, что пальцы немеют. Сердце гулко стучит в груди, и я чувствую, как ладони начинают потеть.

Пожалуйста, ответь…

А потом – мужской голос, чуть хрипловатый и удивлённый:

– Да… кто это? – голос звучит не сразу, словно человек на другом конце провода колеблется, прежде чем ответить. В интонации слышится удивление, смешанное с настороженностью.

Сглатываю.

– Эм… Добрый день. Это… это Лилиан Холлоуэй. Ваша… ваша старая подруга, Элеонор Холлоуэй, попросила меня позвонить. Она в больнице. И она хочет вас видеть.

Пауза тянется так долго, что я начинаю думать, что звонок оборвался. Внутри всё сжимается от тревоги, и я нервно сжимаю телефон в руке. Или он просто повесил трубку? Может, я ошиблась номером?

– Алло? – осторожно спрашиваю, чувствуя, как сердце колотится в груди.

На другом конце линии слышится резкий вдох, а затем долгий, растерянный выдох. Голос мужчины кажется чуть хриплым, словно он не пользовался им уже долгое время, только что проснулся или же был выбит из равновесия неожиданной новостью.

– Элеонор? – звучит тихий шёпот, полный недоверия. – Что… что ты сказала?

Сглатываю, нервно теребя край футболки.

– Простите, мистер… Ривз? – стараюсь говорить чётче. – Меня зовут Лилиан Холлоуэй. Элеонор… моя бабушка. Она попросила меня позвонить вам. Она в Мемориальной больнице Сент-Джозефа, в палате 346. Ей стало плохо, был инфаркт… И она хочет вас видеть.

На другом конце линии воцаряется напряжённая тишина. Секунда. Другая. Третья. Я слышу только его тяжёлое дыхание, которое становится всё более неровным.

– Элеонор… – повторяет он, словно пробует имя на вкус, пытаясь поверить, что слышит его снова спустя столько лет. – Она… хочет меня видеть?

Голос звучит тихо, сдавленно. Я не вижу его, но почти ощущаю, как он опирается на что-то, может, на стол или стену. Его дыхание кажется чуть надломленным.

– Да, – отвечаю я, чуть мягче. – Она сама сказала мне набрать ваш номер. Она… она очень слаба, но в сознании.

Глухой звук. Будто он резко выдохнул, а затем раздалось лёгкое постукивание – словно он постучал пальцами по дереву или прижал ладонь к лбу, пытаясь собрать мысли. Он явно растерян.

– Я… – он запинается, голос дрожит. – Я не думал… Я не знал, что она… – снова пауза.

Молчу, позволяя ему собраться с мыслями.

– Мемориальная больница Сент-Джозефа? – наконец произносит он, голос чуть твёрже. – В Эшфилде?

– Да, – киваю, хотя он этого не видит. – 346-я палата.

Снова тишина. Я слышу, как он шумно сглатывает, а затем выдыхает.

– Я приеду.

– Сегодня? – запинаюсь, затем добавляю: – Но только после операции, после шести вечера. До этого посещения запрещены.

– Сегодня, – отвечает он твёрдо, уже без колебаний. – Как только смогу.

– Хорошо, – я чувствую, как напряжение внутри меня немного спадает. – Спасибо.

– Нет, это я… – он осекается, а затем шёпотом добавляет: – Спасибо тебе, Лилиан.

Слышу, как он кладёт трубку, но ещё долго не опускаю телефон, вглядываясь в экран, словно пытаясь осознать произошедшее.

Генри Ривз едет к бабушке. Я не знаю, зачем бабушка попросила позвонить ему. Не знаю, что он значит для неё сейчас. Но она ждёт. И он едет.

Сижу на том же неудобном кресле, сжав руки в замок, пока вокруг бабушки суетятся врачи и медсёстры. Их голоса ровные, профессиональные, но от этого не менее тревожные.

– Пациентка стабильна, но уровень сатурации немного упал, – говорит доктор Сандерс. – Держите её на двух литрах кислорода через назальную канюлю. Как насчёт последнего анализа крови?

– Калий в норме, гемоглобин немного низковат, но критических значений нет, – отвечает медсестра, сверяясь с планшетом. – ЭКГ показывает стабильную картину, но также имеются следы недавнего инфаркта миокарда.

– Мы подадим ей 5 мг морфина внутривенно перед транспортировкой в операционную. Уведомите анестезиолога, пусть подготовит план индукции.

– Да, доктор, – кивает медсестра, убирая планшет в карман халата.

Слышу их разговор, но не понимаю половины терминов. Всё, что мне ясно – бабушку готовят к операции, и это что-то серьёзное. Я пытаюсь сосредоточиться на её лице. Она выглядит такой хрупкой, её кожа почти сливается с белыми простынями, а грудь медленно поднимается и опускается в такт звуку капельницы.

– Мисс Холлоуэй, – доктор Сандерс поворачивается ко мне, его взгляд мягче, чем тон голоса. – Вашей бабушке требуется срочная операция из-за перенесённого инфаркта миокарда. Нам необходимо заменить митральный клапан и устранить последствия ишемии, чтобы предотвратить дальнейшее ухудшение её состояния. Он сильно изношен, и это вызывает застой крови в лёгких и перегрузку сердца. Операция неотложная, но у нас есть хорошие прогнозы. Её возраст и состояние увеличивают риски, но мы примем все необходимые меры предосторожности.

Медленно киваю, чувствуя, как пальцы впиваются в колени.

В груди сжимается, словно внутри меня что-то затягивает в бездонную пустоту. Боюсь спросить, боюсь услышать ответ, который может изменить всё. В голове всплывают тысячи пугающих сценариев, но я всё же заставляю себя заговорить:

– Как долго продлится операция? – мой голос звучит слабее, чем я ожидала.

– В среднем от трёх до пяти часов, в зависимости от сложности доступа и наличия дополнительных повреждений сосудов. Мы будем использовать мини-инвазивный метод через правое предсердие, но также потребуется дополнительное вмешательство на коронарных сосудах, чтобы восстановить нормальный кровоток.

– Ей будет больно после операции? – спрашиваю я, боясь услышать ответ.

– Мы назначим адекватную анальгезию, чтобы минимизировать дискомфорт. В первые дни будет некоторая слабость, возможны одышка и лёгкая боль в грудной клетке, но это ожидаемо. Главное – соблюдать рекомендации после операции.

Киваю, чувствуя, как горло сжимается, а ладони становятся липкими от напряжения. Во рту пересохло, и я даже не уверена, смогу ли заговорить, если попрошу уточнить детали. Вместо слов я только сильнее сжимаю пальцы, будто это единственное, за что могу сейчас держаться. Всё звучит слишком механически, слишком чётко, как будто это просто ещё один случай из их медицинской практики. Но для меня это весь мой мир, сконцентрированный в одном больничном ложе.

– Нам нужно её перевезти, – говорит медбрат, подкатывая каталку. – Давайте аккуратно.

– Бабушка, – я наклоняюсь ближе, беря её за руку. Она слабая, но улыбается мне.

– Всё будет хорошо, Лили, – шепчет она, слабо сжимая мою ладонь. Её пальцы тёплые, но едва ощутимые. В её голосе слышится усталость, но и какая-то спокойная уверенность, словно она утешает не меня, а саму себя. – Я сильная. А ты будь сильнее.

Я киваю, но ничего не могу сказать. Только смотрю, как они осторожно перекладывают её на каталку и вывозят из палаты.

В комнате остаётся только гул приборов, размеренный и почти оглушающий в пустоте. Экран монитора сердечного ритма мерцает зелёным, издавая периодический писк. Этот звук заполняет тишину, но мне он кажется ещё более давящим, чем полное молчание.