Анна Флин – Когда зацветёт жасмин (страница 7)

Общественный транспорт в нашем городке ходит не так часто. Проверяю расписание на телефоне, ловя дрожащим пальцем ближайший автобус до района, где находится Мемориальная больница Сент-Джозефа. Десять минут ожидания, но кажется, что прошла вечность. Я несколько раз проверяю экран телефона, но время почти не движется. Минуты растягиваются, как будто кто-то намеренно замедлил их ход. Смотрю на дорогу, прищуриваюсь от яркого солнца, пытаясь разглядеть приближающийся автобус, но улица кажется застывшей в жарком мареве. Ветер качает вывеску автобусной остановки, её металлический скрежет раздражает слух. Сжимаю телефон в ладони, чувствуя, как пальцы холодеют от нервного напряжения.

Хожу взад-вперёд на остановке, обхватывая себя руками. В голове только одно – бабуля. Вдруг ей хуже? Вдруг я опоздаю? Вдруг…

Фары автобуса прорывают знойный воздух, их свет отражается на горячем асфальте. Я едва жду, пока двери откроются, и тут же забираюсь внутрь. В салоне почти пусто – всего пара человек: пожилой мужчина в клетчатой рубашке, задумчиво смотрящий в окно, и молодая женщина, залипающая в телефон. Водитель кивает мне, и я пробегаю карточкой по терминалу.

– До Мемориальной больницы, пожалуйста, – выдыхаю я, садясь ближе к передней двери.

– Третья остановка, – отвечает водитель, не глядя на меня, и я киваю, сжимая телефон в руках.

Автобус трогается, и меня слегка покачивает на ухабах. Дыхание тяжёлое, сердце стучит так, будто пытается вырваться из груди. Я хочу написать кому-то, но кому? Софи уехала, а больше… Никого нет. Я одна.

Когда автобус останавливается у нужного здания, я тут же спрыгиваю вниз, даже не оглядываясь. Больница выглядит угрожающе огромной. Вывески отражаются в стеклянных дверях, а раскалённый тротуар испускает горячие волны, словно дыша жаром. Свет больницы кажется почти стерильным, холодным. Он слепит глаза, но не даёт ощущения безопасности – скорее, напоминает о строгом порядке и неизбежности того, что ждёт внутри. У меня перехватывает дыхание, и на мгновение я чувствую, как холод пробирается под кожу, сковывая движения.

Я глубоко вдыхаю и захожу внутрь. Запах антисептика тут же бьёт в нос, и я невольно мну пальцами футболку. Пол из гладкого кафеля отражает холодный свет ламп. На стойке регистрации сидит женщина в голубом скраббе, уставившись в монитор.

– Пр-простите… – мой голос звучит хрипло, срываясь на первом слове. Женщина поднимает глаза, слегка хмурится, явно замечая моё волнение. Она смотрит на меня оценивающе – то ли с профессиональной сдержанностью, то ли с лёгким сочувствием.

– Меня зовут Лилиан Холлоуэй, мою бабушку, миссис Холлоуэй, привезли сюда на скорой. Пожалуйста, скажите, как она?

Женщина переводит взгляд с экрана на меня, мельком оценивая мои дрожащие руки, нервную позу.

– Какое полное имя пациентки? – спрашивает она спокойным, отстранённым тоном.

– Элеонор Холлоуэй, – я облизываю пересохшие губы.

Она что-то вводит в систему, а я стискиваю кулаки, стараясь удержаться от нервного постукивания ногой. Спустя несколько секунд она поднимает взгляд.

– Миссис Холлоуэй сейчас в кардиологическом отделении на третьем этаже. Её состояние стабилизировали, но врач пока не даёт комментариев.

– Могу я её увидеть? – спрашиваю я.

– Сейчас послеобеденное время, но… – она замечает, как я напряжённо сглатываю. – Думаю, вас могут пустить ненадолго. Пройдите к лифтам, третий этаж, налево по коридору. Палата 346.

– Спасибо! – я тут же бросаюсь в сторону лифта, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Лифт открывается, и я нажимаю кнопку, стиснув кулаки. Металлическая поверхность холодит палец, будто возвращая меня в реальность. Кабина тихо гудит, двери закрываются с коротким механическим щелчком. Я слышу, как мотор начинает работать, и чувствую лёгкое покачивание, когда лифт трогается вверх. В голове роится миллион мыслей, но одна перекрывает всё: «Бабушка жива».

Когда двери разъезжаются, я влетаю в коридор, считая комнаты, пока не нахожу нужную. В глубине палаты, окружённая приборами, лежит бабушка. Она выглядит такой маленькой и хрупкой среди всей этой аппаратуры. Я подхожу к кровати, хватаю её за руку.

– Ба, я здесь… – шепчу я, и слёзы тут же подступают к глазам.

Её веки чуть дрожат, губы едва заметно шевелятся, но глаза остаются закрытыми. Дыхание медленное, слабое, но ровное. Я стискиваю её ладонь в своей, ощущая хрупкость её пальцев.

– Ты справишься, Элеонор… Я с тобой.

Сажусь у кровати бабушки, сжимая её руку в своей. Её кожа кажется слишком холодной, как фарфоровая чашка, а пальцы – хрупкими. Машины вокруг неё тихо гудят, мерцают зелёные и синие индикаторы. Прислушиваюсь к ровному писку кардиомонитора, который отслеживает каждый удар её сердца, и этот звук кажется мне единственным, что ещё связывает её с этим миром.

Дверь открывается, и в палату входит медсестра в голубом скраббе. На её бейджике написано «Ханна Родригес, RN». В руках у неё планшет, а за ухом заправлена прядь тёмных волос. Её глаза – внимательные, но спокойные, в них читается привычка видеть пациентов в любых состояниях.

– Лилиан? – мягко уточняет она, останавливаясь рядом со мной.

Киваю, не отпуская бабушкину руку.

– Я старшая медсестра этого отделения. Доктор Сандерс скоро зайдёт, чтобы поговорить с вами. Как вы держитесь? – её голос тёплый, но профессиональный.

Сжимаю губы. Как держусь? Да никак. Я вцепилась в руку бабушки, ведь она моя последняя связь с детством, с безопасностью, с домом.

– Я… я не знаю, – голос звучит осипло, и я отвожу взгляд. – Она же поправится? Она будет… такой же, как раньше?

Ханна присаживается на край стула у монитора, нажав пару кнопок на экране.

– Её состояние сейчас стабильное, но, судя по показателям, был значительный кардиологический эпизод, – она говорит мягко, но без лишних обиняков. – У неё диагностирован инфаркт миокарда. Нам удалось стабилизировать её состояние с помощью нитроглицерина и внутривенной терапии, но доктор объяснит вам всё подробнее.

Слово «инфаркт» застревает у меня в горле, словно удушающий ком, который я не могу проглотить. Перед глазами вспыхивают страшные сценарии: бабушка больше не вернётся домой, её кровать в нашей гостиной останется пустой, её голос исчезнет из моего мира.

Я не могу этого допустить. Я не готова.

В голове всё звучит приглушённо, как будто кто-то опустил надо мной стеклянный купол. Моргаю, пытаясь осознать смысл сказанного.

– Но она жива? – мой голос дрожит.

– Да, Лилиан, она жива, – Ханна кладёт руку мне на плечо. – Но сейчас нам нужно следить за её состоянием и проводить дальнейшие тесты. Ей предстоит длительное восстановление.

Я киваю, но слёзы уже подступают к глазам. Я не хочу плакать, не хочу показывать слабость, но от одной только мысли, что бабушка могла…

Дверь снова открывается, и в комнату входит врач. Мужчина лет пятидесяти, с седыми висками, в белом халате. «Доктор Сандерс, MD» написано на его бейджике. В руке он держит планшет, и его взгляд внимательный, но не отстранённый – скорее сосредоточенный.

– Добрый день, Лилиан? – он садится на стул напротив меня, кладёт планшет на колени. – Я доктор Сандерс, кардиолог, который сейчас наблюдает вашу бабушку. Вы уже говорили с медсестрой?

Я киваю, сжимая руки в кулаки.

– Хорошо. Тогда я объясню подробнее. У вашей бабушки произошёл острый инфаркт миокарда. Мы стабилизировали её с помощью лекарственной терапии и оксигенотерапии. Сейчас её состояние контролируемое, но нам нужно провести коронарографию, чтобы оценить степень повреждения сосудов. Возможно, потребуется ангиопластика.

– Это… операция? – мой голос дрожит.

– Минимально инвазивная процедура, – доктор кивает. – Через катетер в артерию вводится специальный баллон, который расширяет закупоренный сосуд. В некоторых случаях устанавливается стент. Мы обсудим это подробнее после обследования.

Киваю, но в груди всё сжимается от страха. Холод пробегает по спине, ладони становятся липкими, а пальцы предательски дрожат. Воздуха будто не хватает, как будто я нахожусь под водой, и чем больше пытаюсь дышать, тем тяжелее становится в груди.

– Она очнётся?

Доктор смотрит на меня с лёгким сочувствием. Его губы чуть поджаты, а брови едва заметно сведены. В голосе нет излишней мягкости, но он говорит размеренно и уверенно, словно хочет передать мне часть своего спокойствия.

– Она сейчас под лёгкой седацией, чтобы минимизировать нагрузку на сердце. Вы можете остаться с ней, но она, скорее всего, пока не будет осознавать ваше присутствие.

Киваю, прикрывая рот рукой, чтобы не разрыдаться вслух. Доктор что-то говорит Ханне, она снова проверяет показатели на мониторе. Я сижу в кресле у кровати и просто держу бабушку за руку, надеясь, что она меня чувствует.

– Я с тобой, ба, – шепчу я, сжимая её руку чуть крепче.

Её кожа по-прежнему прохладная, но я чувствую слабое тепло. Слёзы наконец находят дорогу наружу, скатываясь по щекам и исчезая в складках простыни.

В комнате тихо, лишь мерный писк мониторов напоминает о том, что сердце пациента ещё бьётся. Воздух пропитан запахом антисептиков, а за окном виднеются улицы города, залитые дневным солнцем, тёплым и слепящим, растягивая длинные тени по тротуарам. В воздухе дрожит марево жары, а редкие машины медленно ползут по дороге, словно всё в этом дне замедлилось.