Анна Флин – Когда зацветёт жасмин (страница 12)

– Я серьёзно, Софи, – говорю, жуя. – Не знаю, сколько ещё протяну в таком ритме. У меня ощущение, что я либо засну стоя, либо начну разговаривать с книжными полками.

– Ты супергерой, Лили, – звучит её голос в динамике, бодрый и тёплый. – Но ты должна дать себе передышку. Как бабушка?

– Стабильнее. Она всё ещё в Мемориальной больнице Сент-Джозефа, но уже бодрствует. Правда, быстро устаёт. Генри с ней почти каждый день. Он невероятный, правда. Помогает с документами, страховкой, разговаривает с врачами. Я даже не знаю, что бы я без него делала.

Сую тост в рот, одновременно натягивая кроссовки. Время поджимает. На часах – 8:17.

– А ты как? – спрашивает Софи. – Спишь хоть иногда?

– Сплю дома. Ну как… пытаюсь. Возвращаюсь поздно, готовлю ужин, стираю, потом в обморок падаю. Магазин держится только на честном слове и кофе. Сегодня, кстати, поставка пришла. Новые книги. Мне нужно перебрать всё, заменить витрины, вынести неликвид.

– Ты сказала, что Генри кого-то пришлёт тебе в помощь?

– Ага. Его племянница Кейси. Ей семнадцать, приехала на каникулы. Должна быть у меня в магазине сегодня в девять. Надеюсь, она не опоздает. Мне так нужна поддержка. Хотя бы просто человек, с которым можно молча разбирать коробки.

– Ты справишься, Лил. Позвони, если захочешь поговорить. И, пожалуйста, поешь нормально!

– Я съела тост утром, – бурчу, вцепившись в термос с кофе и вылетая за дверь.

– Это хорошо, но тебе нужно есть больше, особенно когда ты на стрессе, – отвечает София с мягкой настойчивостью.

Я на мгновение замираю, раздражённо вздыхаю, но тут же понимаю, что она права.

– Ладно, ладно. Сделаю, как ты говоришь. Целую.

Софи смеётся, и я кладу трубку, чувствуя, как хоть немного, но от её слов становится легче. По дороге в магазин ветер треплет волосы, солнце слепит глаза. Я дышу глубоко. Это будет долгий день, но я готова.

Подхожу к знакомой витрине. Отпираю дверь, колокольчик звенит над головой, и внутри становится тише, как будто мир снаружи остался за стеклом.

На пороге уже стоят коробки с книгами. Я вздыхаю, беру одну, волоку вглубь магазина и включаю свет. Кейси, по идее, должна вот-вот прийти.

Проходит пятнадцать минут. Потом двадцать.

И тут дверь тихо звенит, и я оборачиваюсь. На пороге стоит парень. Высокий. Широкоплечий. Тёмные волосы чуть растрёпаны, тёмная футболка, рюкзак перекинут через одно плечо. Он смотрит на меня с лёгкой полуулыбкой, наклоняя голову набок.

– Эм… Привет, – тянет он лениво, словно ему здесь совершенно неинтересно. Голос низкий, с насмешливой интонацией. – Ты, наверное, Лилиан Холлоуэй?

Киваю, немного растерянно, но держусь прямо.

Он скользит по мне взглядом, чуть прищуриваясь, и ухмыляется.

– Кейси заболела, – говорит он небрежно. – А дядя Генри сказал, что тебе нужна помощь, и – та-да – вот он я. Приз за усердие недели.

Он не предлагает руку. Просто стоит, опираясь на дверной косяк, как будто это его магазин, а не мой.

– А ты кто вообще? – спрашиваю, нахмурившись.

– Николас Картрайт. Просто Ник, если тебе так легче. – Он усмехается, и эта ухмылка раздражающе самоуверенная. В ней есть нечто ленивое и насмешливое, как будто он постоянно играет в игру, правила которой известны только ему.

Я закатываю глаза.

– Отлично. Просто Ник. Заходи, «приз за усердие». Коробки сами себя не разберут.

Он неспешно заходит, не торопясь, всё ещё с этой дразнящей ухмылкой. Я чувствую, как он меня раздражает уже с первой секунды. Но сегодня и без него хлопот хватает. Просто поворачиваюсь к коробкам и начинаю разбирать первую, делая вид, что не обращаю на него внимания, хотя внутренне уже готовлюсь к долгому и очень непростому дню.

– Умеешь открывать коробки? – бросаю я, не скрывая раздражения, перехватывая нож.

Ник идёт по магазину, как будто каждый шаг причиняет ему физическую боль. Его вид – воплощение ленивого безразличия.

Он с шумом опускается на край стойки, оглядывает помещение так, будто всё здесь его лично оскорбляет, и медленно бросает:

– Я умею не умереть от скуки. Книжный магазин. Ты серьёзно?

– Да, серьёзно. Есть люди, которые любят читать, представляешь? – голос звучит звонко, на полтона выше. Сердце сжимается, как будто он только что обесценил что-то очень личное. Я чувствую, как внутри закипает – не гнев, нет. Обида. Слишком старая, чтобы быть новой, и слишком живая, чтобы не реагировать.

Он усмехается. Медленно. Губы чуть растягиваются, уголки приподнимаются, и на секунду его лицо становится почти красивым – если бы не эта ленца и снисходительность в глазах.

Он чуть наклоняет голову, будто разглядывая меня под другим углом:

– Ты, наверное, одна из тех, кто оставляет себе любимые цитаты в блокнотике с цветочками. Ждёшь, пока кто-то это прочтёт и скажет, какая ты глубокая.

Я резко оборачиваюсь, волосы падают мне на лицо, щекочут щёку, но я не откидываю их – я слишком занята тем, чтобы не взорваться.

– Ты всегда такой… мерзкий? Или это я вызвала у тебя особый прилив язвительности?

Он даже не моргает. Его зелёные глаза становятся холодными, как стекло.

– Просто ты слишком лёгкая цель. Слишком правильная. Как реклама «будь собой». Это раздражает.

В груди что-то сжимается. Я делаю вдох сквозь зубы.

– Если ты пришёл только чтобы плеваться цинизмом – дверь за тобой, – тихо говорю я, но голос мой звучит отчётливо, твёрдо. Меня трясёт внутри, но я держусь. Упрямо.

– Я здесь из-за дяди. Сам бы в жизни сюда не сунулся. – Он вдруг опускается на корточки перед коробкой с книгами, и этот жест – почти детский – странно не вяжется с его холодным тоном. – Он сказал: «иди помоги девушке в книжной лавке». И вот я здесь. Ничего личного.

Он берёт первую попавшуюся книгу. Скривив губы, как будто она пахнет чем-то отвратительным. Его пальцы – сильные, с коротко остриженными ногтями – вяло перелистывают страницы.

– Розовая обложка. Цветы. Слёзы. Что это за чушь?

– Роман, – парирую, не глядя на него. – Не всем нужно компенсировать пустоту внутри стрельбой и мотоциклами.

Он резко поднимает голову. Его взгляд – острый, режущий. Брови чуть сдвинуты, челюсть напряжена.

– Ты правда всё это проглатываешь? Или это просто образ?

Дышу часто. Пальцы дрожат. Он задел что-то настоящее, слишком личное. Но я не дам ему победу.

– Читаю. Думаю. Чувствую. Ты пробовал хотя бы один из этих глаголов на себе?

Он хмыкает, вскидывая одну бровь. Опирается локтем на колено, и в этой позе есть что-то лениво-театральное.

– Потрясающе. Споришь как школьная заучка.

– Лучше быть заучкой, чем пустым местом, – выпаливаю, даже не осознавая, что сказала это вслух. Сжимаю нож в ладони – нож для вскрытия конвертов, которым только что резала упаковку. Ладонь побелела, костяшки выгнулись, будто от боли. Но я не отпускаю.

Он замолкает. Смотрит на меня пару секунд, как будто впервые видит. И что-то в его взгляде чуть меняется. Не сарказм, не презрение. Удивление? Или интерес?

Я не разбираю.

– Слушай, тебе не идёт злость. Ладно… – Он протягивает руку. – Давай, перемирие. Я помогаю – ты не убиваешь меня этим ножом.

Смотрю на его руку. На обломанные ногти, на тонкие жилки. На эти глаза, зелёные и хитрые. И понимаю – он из тех, кто делает больно, а потом смеётся.

Я всё же подаю руку.

– Перемирие. Но если снова полезешь с язвами – нож всё ещё при мне.

Он хмыкает:

– Справедливо.

Спустя час мы продолжаем расставлять книги по полкам. Держу в руках книгу и смотрю на пол, где лежат остальные, тщательно отсортированные по жанру и алфавиту. Ник стоит в стороне, лениво опираясь на один из стеллажей, будто не знает, что делать дальше, ковыряя пальцем в углу обложки книги, которую, по всей видимости, он не собирается читать.

– Литературная классика на вторую полку снизу, современные романы – на верхнюю, а детективы туда, где табличка, видишь? – указываю рукой, не отрываясь от коробки.

– Ты уверена, что у тебя в голове не встроенный Dewey Decimal System? – фыркает он, поднимая бровь. – Я знаю это. Логика у меня не хуже.

Я резко поворачиваюсь к нему: