Анна Джолос – Дом с черными тюльпанами (страница 47)

— Извини. Просто хотел похвалить твои котлеты, — дёргает тот плечом, снова закашливаясь в приступе.

— Мальчики, я всё-таки принесу добавку, — тётя Ира уносит посуду в сторону кухни.

Есть не хочется от слова совсем, учитывая ситуацию, но я смиренно молчу и не отказываюсь.

— Никогда не перестану восхищаться своей женой. На хрена готовить, когда для этого есть специально обученные люди? — дядя Саша качает головой, поправляя шарф, которым замотано горло.

Есть у них в семье такой прикол, да.

Ирина Ивановна с молодости сама всем занимается. Домом, готовкой, хозяйством, сыном.

Насколько знаю, тётя Ира, вроде как, родом из простой семьи и брак с успешным бизнесменом не повлиял на её восприятие того, как должно быть. Ну, в плане исполнения женских обязанностей.

У нас вот по-другому. Моя матушка вообще никогда в жизни у плиты не стояла, швабры в руки не брала. Да и рос я с бесконечно меняющимися няньками, которых намеренно изводил.

— Как она, никто не приготовит, — бесцветным голосом отзывается Глеб, на котором весь последний месяц лица из-за происходящего нет.

Он очень тяжело переживает болезнь отца и тут сложно оказать какую-то поддержку. Все слова звучат абсолютно нелепо и бессмысленно.

— «Мальчики»… — дразня, повторяет дядя Саша, внимательно глядя на нас. — Мужики совсем уже. Один другого выше, — снова кашляет. Из-за опухоли ему трудно говорить. — Лоси вон какие уже, под два метра ростом! Эх, время пролетело, пацаны! — произносит с горечью и досадой. — И летит ведь, падла, с утроенной скоростью дальше. Не позволяя нахрен насладиться даже последними деньками.

— Пап… — у Глеба дёргается кадык.

— А помните, пацаны, как на рыбалку ездили?

Киваю.

Много чего было за прошедшие годы. Я часто в детстве повсюду таскался с Глебом и его отцом. Он, в отличие от моего, всегда находил возможность куда-то с нами выбраться. Ипподром, скалодром, зоопарк, футбольные матчи, лес, озёра.

— Ну вас на фиг с вашей рыбалкой!

— Чё, фобия у тебя на всю жизнь теперь, Глебас? — смеётся его отец, — Как окунь леща дал тебе по роже, так всё: к удочке ты больше не подходил.

— И подходить не собираюсь, — насупленно отзывается тот.

— Ссыкло, — по традиции стебёт сына Александр Олегович. — Это как с раками, помните? Наловили кучу. Принесли. Вот на кой икс вы их выпустили в ванную?

— Этот предложил их реанимировать, опустив в воду, — Глеб толкает меня локтем в бок.

— Кто знал, что они так быстро придут в себя?

— Сами напугались и мать напугали, придурки.

— А помните, как на пляже в Сочи его обезьяна укусила? — подбрасывает память смешные моменты.

Другу тогда уколы от бешенства ставили в местной больнице.

— Ну так не хрен было дразнить её, — резонно замечает отец Глеба.

— Я и не дразнил, — в очередной раз оправдывается пострадавший.

— Не звезди! — отмахивается Викторов-старший. — Факи крутил ей, вот она тебя и цапнула!

— Нет! Она просто невзлюбила меня с первого взгляда.

Не могу не рассмеяться. Такое забавно-обиженное у него выражение лица.

— А тебя вообще верблюд с себя скинул! — по-детски бросает в отместку ответочку.

Это правда. Даже видос есть.

Дело было в Эмиратах. Ушлёпошный горбатый попался. Сначала этот уродец не хотел, чтобы я на него садился. Не укладывался на песок и отходил в сторону, пока я стоял как дебил на раздвижной лестнице, развлекая народ. Потом, когда оседлать-таки его с десятой попытки удалось, он и вовсе меня сбросил.

— А тебе на матче ЦСКА ДИНАМО в башку мяч прилетел, — бумеранг возвращаю.

— Потому такой и вырос. Отшибло тогда мозг, видать. По учёбе скатился. На пробниках по математике вон дважды минимальный балл набрать не смог, — подтрунивает над сыном дядя Саша.

— Я просто не люблю эту долбаную математику. И если хочешь знать, мне три балла в прошлый раз не хватило до четвёрки, — сообщает Глеб родителю набыченно.

— Реально?

— Да, — подтверждаю.

— Он разжевал мне несколько заданий, — кивает в мою сторону. — Математичка доносить материал совершенно не умеет. Ничё непонятно! Как на другом языке разговаривает, а этот раз-раз и изложил доступно и чётенько, разложив всё по полочкам. Я ему ваще говорю, тебе, мол, надо учить оленей в школе. Отлично получается объяснять.

— Да иди ты.

— Прикиньте. Учительница начальных классов Марата Сергевна, — подкалывает.

Отвешиваю ему подзатыльник.

— Молодцы, что помогаете друг другу. Пусть всегда так и будет. Поняли меня?

Молчим, ощущая странное послевкусие после этой фразы. Он ещё так странно на нас смотрит… Как-то слишком пристально и внимательно.

— Скажи им, Саш, — доносится до нас тихий голос измученной переживаниями за мужа Ирины Ивановны.

Она, оказывается, всё это время стояла в гостиной, слушая наш разговор и не решаясь подойти к столу.

— Неподходящий момент, Ира! — ощетинивается дядя Саша.

— Подходящего момента может не наступить. Скажи! — настаивает она, глотая слёзы. — Больше нельзя молчать. Глеб и Марат должны знать правду.

*********

— Викторов на самом деле мой отец? — выпаливаю, врываясь к Багратовне в кабинет.

Мать не нашёл, на звонки она не отвечает. Потому я здесь.

— Маратик! — радостно пищит сестра.

— Ты решил наконец почтить родной дом своим присутствием? — спокойно отзывается старая карга, которая в кабинете, оказывается, не одна.

— Родной дом? — усмехнувшись, повторяю. — Смешно.

— Смех смехом, а как ни крути, ты здесь вырос, мой дорогой.

— Я пойду, — подаёт голос перепуганная Назарова, которая стоит рядом с Мирой, впереди слева, полубоком.

— Вы все знали, конечно, — не обращая на девчонку никакого внимания, спрашиваю у Эммы. — Ты, отец, который не отец вовсе, и остальные.

— Разумеется, знали, — невозмутимо палит на меня поверх своих баснословно дорогих очков, изготовленных в Италии по спецзаказу.

— Ну класс! Получается, один я не был в курсе?! И долго ещё скрывать от меня собирались?

— Если бы твоя дура-тётка под воздействием зелёного змея не проболталась…

— Она мне не тётка! — перебиваю, чего госпожа Немцова терпеть не может.

— Восемнадцать лет ты считал её таковой, — откидывается на высокую спинку стула и складывает ладони перед собой.

— Она мне никто! Так же, как и ты, — чеканю ледяным тоном.

Всю мою жизнь меня окружали чужие люди. Не кровь. Не родственники.

— Ну что ж, — разводит руками она, — ты вправе так говорить, если совесть позволяет. Лишь напомню: исключительно благодаря мне, ты рос в этом доме, ни в чём не зная отказа.

— Эмма Багратовна, я пойду, — снова робко лепечет Назарова и порывается свинтить.