Анна Джейн – За руку с ветром (страница 47)

– Я знаю. – Вдруг вспомнился мне Никита. Я радовалась даже просто тому факту, что видела его вдалеке. – Я знаю, Оля. Но я всегда думала, что ты очень гордая. И такие отношения не для гордых людей. Я бы так не смогла, – призналась я, закусывая губу.

– Гордой… Гордость? Что значит гордость? – усмехнулась она, вытирая новую дорожку слез, а я делала вид, что не замечаю этого. – Ты знаешь, какой я гордой была раньше? Какой высокомерной, заносчивой? Меня не зря многие называли просто сукой. И они были правы. А потом… Иногда мне кажется, что жизнь постоянно чему-то учит меня. Словно я когда-то что-то неправильно совершила, а теперь расплачиваюсь за это. Когда умерла Инка, во мне что-то сломалось. Осталась только гордость. А когда я встретила Диму, ушла и гордость. Почему гордость – это так модно? Почему путают гордость с самоуважением? Если бы прежняя Оля услышала это, она не поверила своим ушам, – со смешком добавила девушка.

– А ты пробовала стать самой собою? – спросила я.

– А я и не хотела. Мама пыталась как-то отправить меня к психологу, но я наотрез отказывалась от него. И Денис отказывался от любой помощи, хотя Лера – ты ведь знаешь его мать? – за него переживала жутко. Внешне он смог оправиться и вновь стать самим собой уже к началу учебного года, но я точно знаю, что это было и остается всего лишь маской. Ему пришлось сделать это. Чтобы выглядеть хорошо в глазах семьи, не беспокоить мать, не волновать отца, деда и всех своих друзей – он всегда о нас заботился. – Ее голос почти перестал дрожать. – То, что ты пробудила в нем какие-то чувства, – это чудо. Поэтому, пожалуйста, Маша, не оставляй его, ладно?

Я несмело кивнула, чувствуя, что она постепенно успокаивается. У людей столько всего произошло, а я волновалась о собственном благополучии и о своей взаимной любви, проклятая эгоистка. И еще так трусливо отказалась от любимого человека. Или это не трусость, а гордость? Или гордость – это и есть трусость?

– Инки больше нет, – продолжала Князева, – хотя она иногда мне сниться в своем красивом платье около какого-то озера. Мы разговариваем, смеемся даже. Мне снится, что мы то сестры, то братья, – грустно улыбнулась Оля, делясь со мной самым сокровенным, – я не видела этого, а чувствовала. И она говорит, что нужно жить дальше. И ты живи дальше. Не верю, что это говорю я, – она вдруг коротко рассмеялась. – И все-таки рядом с тобой и правда тепло – ты горячая такая, как огонь. А мы с Дэном все время мерзнем. И Димка горячий… Очень.

– Оля, – позвала я ее по имени. – Знаешь, ты должна быть собой. Быть собой – порой настоящее испытание.

– Это страшно.

– Ты должна перебороть этот страх, – уверенно сказала я. – Иначе все будет не так.

– Что мне нравится в тебе, так это то, что ты всегда остаешься собой. Сначала раздражало, теперь я за это тебя уважаю.

Я только улыбнулась. Кажется, Ольга пришла в себя.

– Что ж, я пойду. Спасибо, Маша.

– За что? Это я должна благодарить тебя. За то, что все рассказала. И еще… Прости, что так вышло из-за Димки. Он мне хороший друг и не больше, – сказала я на прощание Оле очень смущенно. Все как-то так глупо… – Тот поцелуй… Да, он был, но именно он расставил все точки над i. Я люблю Димку – как друга. И я хочу, чтобы он был счастлив. Кто, если не он, заслуживает этого? Мне кажется, вы друг другу подходите.

Оля отошла на пару шагов от меня, кивнула серьезно, словно принимая к сведению, и не произнесла больше ни слова – только негромкое «пока», когда уходила из квартиры, и неожиданное «береги себя», когда стала спускаться по лестнице. Я, молча проводив ее, заперла дверь. Наверное, мне стоило сказать, чтобы они обо всем рассказали Никите, но я подумала почему-то, что не имею права даже на советы – это только их дело, Олино и Димкино.

Но ее взгляд меня радовал: он перестал быть каким-то безнадежным и чужим, взглядом «правильной девочки», в котором нет-нет, но проглядывало что-то неуловимо хищное, и в нем пока еще очень слабо, но зажглись две звезды, излучающие такой же свет, как и искры глаз Димки. Только у него свет был импульсивным, резковатым, а у нее – мягким и женственно-приглушенным. Если Димка разглядит в Ольге Князевой что-то большее, чем просто девушку на ночь, то они и вправду будут отличной парой.

– Маша, это твоя новая подруга приходила? – спросила мама, выглядывая из своей комнаты. Там она живо обсуждала по телефону что-то «свадебное» с тетей Линой – мамой Насти.

– Ну-у-у, может быть, когда-нибудь мы и станем подругами, – туманно отозвалась я.

– Что-что? – не расслышала она.

– Да, подруга, – громко отозвалась я. – Мам, мне сейчас уйти надо срочно!

– Куда это еще? – неожиданно появился в прихожей братец – он по случаю собственной свадьбы и приближающегося медового месяца пошел в отпуск. Сначала я думала, что он, как и Настя, вчера он устроил себе мальчишник – по крайней мере, его не было ночью дома, а утром он пришел не выспавшийся, злобный и голодный, но, правда, трезвый как стекло. Однако на самом деле он был занят на работе.

– Надо мне! – не желала я посвящать во все старшего брата.

– Куда тебе все время надо? – рассердился он.

– Куда надо, туда надо, громила.

– Никуда ты не поедешь, – заявил Федька.

– И почему? – уперла я руки в боки.

– Тебе одной нельзя, – вдруг заявил он и, поняв, что что-то не то ляпнул, добавил шутливо, – ты людей распугиваешь.

Я только головой покачала и быстрым шагом направилась в свою комнату одеваться. В мозгах засела только одна-единственная тревожная противная мысль – найти Дэна и сказать ему «прости». И эта мысль громко тикала, как бомба замедленного действия, грозя в самом ближайшем будущем взорваться и убить идиотку Чипа.

Най-ти, най-ти, най-ти… Вот что слышала я в этом тиканье.

А вдруг… Вдруг он не простит меня из-за этого внезапного поцелуя с Димкой и из-за того, что я оскорбила Дениса своим никчемным поведением?

Нельзя было так вести себя. Нужно было утихомирить свою гордость и сначала во всем разобраться.

Я собралась буквально за пару минут. В результате брат почему-то не возжелал отпускать меня никуда одну, словно мне было три года, и повез меня к дому Смерчинских на своей машине. Мне хотелось, чтобы мой Дэн или хотя бы его родители были дома. Очень. Очень-очень.

Ну, пожалуйста! Я очень прошу, Господи!

Ольга вышла из дома Маши на хмурую, затянутую неказистыми серыми тучами улицу в совершенно смешанных чувствах. И зачем она только выложила этой шумной, вечно то улыбающейся, то смеющейся Бурундуковой все на свете, да еще и не сдержала слез, хотя так крепко запечатала их где-то глубоко еще давным-давно? Правда, стало внезапно легче, как будто бы она, Оля, общалась не с одногруппницей, которая никогда не вызывала у нее особой любви, а с самой настоящей феей, мягкой, понимающей и забравшей у нее едва ли не добрую половину боли.

Раньше так умела делать только Инка – оттягивать на себя чувства, но ее не было рядом с Олей уже четыре года.

Ольга Князева никогда не думала, что будет благодарна, пусть даже в глубине души, той, которая отобрала сердце ее любимого человека. Впрочем, раньше она и не думала, что сможет влюбиться, что сможет сломить свою гордость и не защищаться, а защищать. Если сначала Оля, узнавшая, что чувства Димы отданы другой, ненавидела соперницу – страстно, яростно, самозабвенно, но – недолго. Рядом с Чащиным ее негативные чувства стирались, а хорошие, наоборот, становились ярче и проявлялись все четче. Поэтому вскоре девушка стала не ненавидеть, она стала бояться той, кого любил Димка. А потом, когда волею случая Ольга узнала про Машу, она свыклась с тем, что в жизни этого парня она – не главная, и ее место в ее сердце совсем небольшое. Она приняла, как должное, тот факт, что Мария Бурундукова, девчонка-заводила с громким голосом и вечным кедами и рюкзаком за спиной, – выбор Димы.

Однако принять – не значит сдаться, и Ольга не сдавалась. Она упорно не желала отказываться от любимого человека и боролась за каждый миллиметр его внимания. Медленно, осторожно, шаг за шагом она добивалась своего. И каждая маленькая победа для нее была сродни большому празднику. Первая прогулка вместе, когда они шли под руку по незнакомой части города, чтобы их никто не увидел, хотя тогда ей пришлось схитрить – сделать вид, что она подвернула ногу. Первый поцелуй – детский, печальный, озаренный холодным еще солнцем, проникающим в теплую Димкину комнату, в которой они вместе готовились к контрольной. Второй – внезапный, откровенный, голодный и дерзкий. Тогда Ольга, не выдержав внезапно нахлынувшего желания быть вместе с этим человеком, утянула Диму за руку в темную пустую аудиторию, пока одногруппники не видели, а после буквально впилась в его губы, с трудом контролируя себя и разрешая его горячим, как и всегда, рукам касаться ее прохладной кожи там, где ему вздумается. Для Чащина это тогда тоже было как наваждение, но он все же пришел в себя, услышав неподалеку смех ребят из группы, и, поцеловав Ольгу в лоб и шепнув ей: «Не надо», спешно вышел из аудитории, на ходу застегивая трикотажный пуловер.

Однажды ей все же удалось стащить его. И в ту ночь – девушка была уверена! – Дима не вспоминал свою детскую платоническую влюбленность, оставаясь только ее.