Анна Джейн – Небесная музыка. Луна (страница 16)

Следующие претенденты на наследство – два средних брата Джек и Уилсон. И они со своей матерью, некогда знаменитой актрисой, готовы драться за наследство – и с другими, и между собой. Диана никогда не чувствовала с ними родства – слишком они были не похожи. В отличие от Аарона и Виктора, Джек и Уилсон, которым исполнилось двадцать пять и двадцать шесть, были типичными представителями золотой молодежи. Они оба обожали тусовки, развлечения, внимание красивых девушек, дорогие машины. И вовсю прожигали жизнь, пользуясь влиянием и деньгами отца. Однако не так давно отец отправил Уилсона в армию, узнав, что тот употребляет наркоту. А Джека на неопределенное время лишил финансовой поддержки, когда ему стало известно о нелегальных гонках, в которых брат участвовал.

Диана – пятый ребенок Мунлайта, единственная дочь, и мать боится, что ей, как самой младшей, ничего не останется. Диана же боится, что ничего не останется от нее самой. И ей не нравится то, что она должна беспрекословно слушать родителей. Но если мать она любит, хоть и холодной любовью, то отца попросту опасается. Всего одно его слово – и ее жизнь может разрушиться. Он уже грозился отправить ее в частный элитный пансионат – правда, это было во время учебы в школе. А сейчас он может отослать ее за границу. Если узнает обо всем, разумеется. И тогда – конец мечте.

– Зачем ты это сделала? – все продолжает вопрошать мать. – Зачем? О чем ты думала?!

– Я думаю, что это красиво, – негромко говорит Диана.

– От этого нужно избавиться до вечера. Вечером отец будет с тобой разговаривать, – говорит мать. Кажется, мистер Марен посвятил ее во все планы отца.

– Я сделала ее только два дня назад, ее пока что нельзя свести, – отвечает Диана устало. Ей кажется, что в любой другой семье татуировка на теле дочери не вызвала бы столь бурной реакции. А в их семье все боятся гнева отца. Все хотят его денег.

– Как тяжело, – теребит изумрудную серьгу мать. Она никак не может успокоиться. И тогда ей в голову приходит гениальная идея. Ей так кажется, что гениальная, для Дианы это просто глупость.

Эмма отправляет свою личную помощницу Джессику в детский магазин, и та привозит пачки с переводными временными татуировками – такие покупают дети и подростки. Мать лично выбирает одну из них – вульгарную алую розу с лентой, на которой написано: «Настоящая любовь» – и лепит Диане на предплечье. Переводка смотрится неплохо – как настоящая татуировка, хотя, если внимательно приглядеться, можно понять, что это подделка. Но мать довольна результатом.

– Пусть отец думает, что ты сделала эту татуировку. Скажешь, что сведешь ее через пару дней. Он не должен видеть то, что ты набила и где.

Острый взгляд матери опускается в район солнечного сплетения, где под тканью футболки запечатлена настоящая татуировка, и Эмма качает головой. Она все еще считает дочь глупым подростком. А Диана считает глупой мать.

Отец и правда вызывает Диану к себе – уже почти в полночь, после того как злой и уставший возвращается после длительных переговоров с китайскими партнерами, которые старательно освещают прикормленные СМИ. Дети не являются смыслом его существования, но иногда он вдруг начинает чувствовать себя обязанным наставить их на путь истинный. В прошлом году он узнал, что Уилсон курит травку и в клубах закидывается экстази – не постоянно, а от случая к случаю. На следующий день Уилсон собирал свои вещи, а еще через сутки уже находился на военном полигоне. До сих пор брат проходит службу где-то в Средней Азии.

Диана спускается на первый этаж их огромного двухуровневого особняка, минует приемную, в которой сейчас нет секретаря, но находятся двое охранников, застывших у двери, и с опаской заходит в кабинет отца. По размерам он напоминает читальный зал в библиотеке. И так же, как в библиотеке, тут много книг, а в воздухе разливается вязкая тишина, в которой тонут полутьма и прохлада. Здесь нет ничего лишнего – никакой позолоты, витражей, колонн, пилястр, лепнины, потому что отец любит сдержанность, пространство и четкость линий. Он знает, что настоящая роскошь строга. Стены в его кабинете отделаны дубом и эбонитовым деревом. На полу послушно стелятся мраморные плиты молочного цвета. Высокий потолок украшен прямоугольными кессонами со встроенными светильниками. Из мебели кроме книжных высоких шкафов здесь есть лишь массивный стол и два кожаных кресла.

Диана идет в самый конец кабинета по холодным мраморным плитам – ее шаги раздаются неожиданно громко, хоть она и пытается ступать мягко. Отец сидит за письменным столом у огромного окна, занавешенного тяжелыми сливовыми портьерами, и один этот стол стоит как небольшая квартира, – он антикварный, за ним сидел кто-то из французских королей.

Отец откидывается на спинку кресла и внимательно смотрит на Диану.

– Здравствуй, папа, – говорит она, стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно. Он лишь кивает ей и делает жест рукой, предлагая присесть. Диана послушно садится, складывая руки на коленях. Кресло красивое, но неудобное: низкое, какое-то шаткое, ужасно мягкое – кажется, что куда-то проваливаешься. В нем некомфортно сидеть, постоянно скрипит кожа, и почему-то начинаешь ощущать себя ничтожно маленьким – особенно по сравнению с отцом, кресло которого намного выше.

Диана вспоминает, что мать говорила, будто во всех кабинетах отца для посетителей предусмотрены именно такие кресла. Они должны почувствовать себя максимально неуютно и даже ничтожно. Кажется, эта хитрость работает, и девушка начинает нервничать сильнее.

– Надеюсь, ты будешь предельно честна, дочь, – говорит отец. Его голос – глубокий и громкий, в нем слышатся привычные властные нотки. Кто-то находит этот голос красивым, но Диану он раздражает. Все в нем ее раздражает, хотя многие находят, что они похожи. Отца считают привлекательным мужчиной, высоким и поджарым, хотя ему далеко за пятьдесят. Он следит за здоровьем – у него целый штат высококвалифицированных врачей, однако не опускается до пластики или иных попыток омолодиться, считая это слишком жалким. У него наполовину седые волосы и морщины, однако взгляд – цепкий и пронзительный, подбородок – волевой, а руки, обвитые венами, – все еще сильные.

– Что случилось, папа? – спрашивает Диана удивленно, и у нее хорошо получается сыграть эту эмоцию – отец приподнимает бровь.

– Я думал, ты сама хочешь рассказать об этом, – говорит он спокойно. – Ты ведь знаешь, что твой отец – как священник. Готов выслушать любое покаяние. Признание в любом грехе.

Его темные глаза гипнотизируют Диану, он даже подается вперед.

Она понимает, что он имеет в виду, – лучше самой признаться во всем, рассказать, не дожидаясь, когда это сделает отец. И тогда (может быть) наказание будет не столь суровым. Это как прийти с повинной.

И Диана решается.

Она медленно закатывает рукав черной водолазки и демонстрирует отцу сердце на предплечье, думая о том, что ей повезло – полутьма скроет многое.

Отец вздыхает и снова откидывается на спинку кресла.

– Прости, папа, – говорит Диана, опуская глаза. – Я сделала это по глупости. Я сведу. Прости.

– Зачем? – только и спрашивает он, поглаживая переносицу.

– Я думала, это стильно, – голос девушки тих, хотя она готова кричать.

– Я столько раз говорил, как меня раздражают все эти девки с разукрашенными лицами и наколками, – отец качает головой. – Но ты решила, что мои слова – пустой звук, дочь. Жаль, что ты так неуважительно относишься ко мне.

Он всегда говорит так – дочь, никогда не называет ее по имени. Никого не называет, кроме Аарона.

– Я поступила очень глупо и опрометчиво, поддалась моде – у многих моих знакомых есть татуировки, – повторяет слова матери Диана, хотя все внутри у нее протестует. – Не знаю, что на меня нашло. Это было как вспышка. Мне так стыдно, папа.

И опять в ее голосе – искренность. Она – хорошая актриса.

– Значит, стыдно, – вздыхает отец, переплетая пальцы на животе.

– Да… Я просто дура. Ты был прав, – говорит Диана, подпуская в голос слезы. – Это некрасиво и больно. Просто мне хотелось стать яркой. Не знаю, как это объяснить.

Немного боли в голосе не помешает. Люди любят чужую боль. Она кажется им предвестником искренности.

– Ты считаешь себя недостаточно яркой? – переспрашивает отец. Диана снова кивает. Ей кажется, что она слышит изумление в его голосе.

– Иногда мне кажется, что люди вокруг общаются со мной только потому, что я – дочь Николаса Мунлайта, – отвечает она.

Отец любит эту тему, и Диана это прекрасно знает.

Он вздыхает и качает головой.

– Если тебе так кажется – а тебе не кажется, так оно и есть, – то ты должна видеть несоответствие.

– Какое? – спрашивает она медленно.

– Дочь Николаса Мунлайта не может быть не яркой, – уверенно заявляет он. – Знаешь, что блестит ярче всего? Золото. Деньги. И глаза, которые их увидели, – теперь в его голосе мимолетное презрение. – Ты априори не можешь быть не яркой, ты ведь принадлежишь…

Диана думает, что отец скажет «мне», но он говорит, усмехаясь:

– …семье Мунлайт. Ты и твои деньги сияют ярче солнца. Было бы неплохо, если бы ты запомнила эту простую истину. Деньги – наш свет. А тот, кому они принадлежат, – солнце. Все просто.

Он говорит что-то еще о важности денег, а Диана кивает – она думает, что неплохо, раз отец перевел тему. Значит, гроза миновала. А ей следует впредь быть осторожной. Кто-то ведь заложил ее отцу.