Анна Джейн – Небесная музыка. Луна (страница 12)

Если на меня заявят в полицию, я скажу, что просто хотела обнять кумира.

– Я тебя обожаю! – кричу я ему на ухо, чтобы у будущих адвокатов не осталось сомнений насчет моей преданной фанатской любви.

– Ты охренела?! – орет обалдевший Лестерс – оказывается, звезды делают это не по-особенному, а как все нормальные люди. – Я сказал, отпусти меня! Эй! Отвали!

Он пытается спихнуть меня, но это бесполезно. Это мой коронный прием со средней школы. Я – цепкая обезьянка. А он – теплое дерево. Живое и очень сердитое.

К его чести, Лестерс не бьет меня – наверное, где-то глубоко в душе он джентльмен. Или, как и я, боится исков, а еще – огласки. Вдруг станет известно, что надежда нации на получение «Оскара» – Дастин Лестерс – избил хрупкую студентку Хартли за то, что она помешала его отдыху на крыше. Ха! Журналисты порвут его репутацию на сувениры, а то, что осталось, припечатают клеймом монстра.

– Беги! – кричу я Лилит из-за плеча актера. Она отчаянно мотает головой.

– Только с тобой! – драматично изрекает подруга. Ее глаза бегают по крыше, и меня озаряет догадка, что отчаявшаяся Лилит ищет какой-нибудь предмет, которым можно огреть Лестерса. Только не это! Да нас сразу исключат из Хартли, если она ему сейчас по башке заедет какой-нибудь железякой. Но вместо железяки Лилит хватает хлопушку.

– Не бей его! – ору я – перед моими глазами вновь тотчас появляются нолики из исков звездных адвокатов. Мы будем расплачиваться еще несколько жизней. Колесо сансары бесконечных кредитов.

– Что-о-о?!

Актер, не понимая, что я имею в виду, резко оглядывается, видит Лилит с отчаянным лицом и занесенной в руке хлопушкой и непроизвольно делает шаг назад. И, конечно же, спотыкается, не забывая прошипеть что-то злобное.

Кто знал, что он такой неуклюжий?!

Мы теряем равновесие и к неожиданности обоих падаем на мою спину, вернее, должны были упасть. Но не зря говорят, в экстремальных ситуациях человек способен на многое. Я умудряюсь каким-то неведомым образом перевернуться в воздухе и оказываюсь сверху знаменитого актера.

Я лежу на Лестерсе, как на надувном матрасе, только вместо воздуха в нем теплые кирпичи, – его тело твердое, и каждая мышца напряжена. Не понимая всей глупости происходящего, я приподнимаюсь, опираюсь на одну руку – вторая покоится на его вздымающейся груди, но не встаю, а смотрю в лицо Лестерса. И даже не замечаю, как из хвоста выбилась рыжая прядь, касающаяся кончиком его шеи, на которой чуть выступает вена.

Мы смотрим друг другу в глаза. Можно даже сказать, что преданно смотрим. Не отрывая взгляда.

Время застыло – прошло лишь пара секунд, а для меня – значительно больше.

Я понимаю, что у него отличная, слегка загорелая кожа – пара едва заметных шрамов на лбу не в счет, идеально выбритое лицо, широкие скулы, упрямый подбородок, крепко сжатые губы, прямой нос, прямые черные брови – гармоничное лицо, которое нельзя назвать кукольно красивым, однако оно – выразительное. И сам он – выразительный и эмоциональный, хоть и кажется отстраненно-надменным. Особенно хорошо это понимаешь, когда между вашими лицами всего лишь дюймов шесть, а твоя рука чувствует, как бьется его сердце. Мягкий приятный ментоловый аромат завораживает и настораживает одновременно. Но больше всего привлекают глаза – широко открытые, странного, никогда прежде мною не встречаемого цвета морозного неба. Зрачки расширены – видимо, от ужаса.

Все это я осознаю и замечаю за две или три секунды.

Лестерс неподвижно лежит и таращится на меня, как на ангела. Почти благоговейно. А может, мне мерещится – почему-то уголок его губы подозрительно дергается, и в глазах ме-е-едленно просыпается вулкан. По-моему, актер просто тормоз. Надо бы встать, пока он не догадался сделать это первым и не скинул меня с себя.

Но все, на что его хватает, – протянуть руку и убрать с шеи мою прядь. Видимо, ему щекотно.

– Я тебя убью, рыжая, – шепотом сообщает мне Лестерс.

Я хочу ответить что-нибудь колкое, но в этот момент вдруг слышу подозрительно знакомый щелчок, а потом еще один, еще и еще – кто-то только что сфотографировал нас, лежащих в такой пикантной позе. И тут же до моих ушей доносится топот – таинственный фотограф стремительно убегает. И я даже на расстоянии чувствую его ликование.

Получилось!

Дастина Лестерса застукали с таинственной незнакомкой, с которой он изменил своей девушке! Сенсация!

Я птицей взлетаю с актера, все еще смутно понимая, что произошло, и какие последствия могут быть, а он стремительно встает следом.

– Твою мать! – запускает пятерню в черные волосы Лестерс и выдает такую отборную ругань, что Лилит хлопает глазами от удивления, а я нервно ухмыляюсь. Самое приличное из его тирады – это «дрянь», «конский», «помойка» и «проклятые папарацци».

Выругавшись, Лестерс резко срывается с места (я же говорю – тормоз!) и несется следом за фотографом, а у меня такое чувство, что если он догонит его, то прикончит. А я ему помогу. Если я в качестве подружки Лестерса засвечусь в интернете и в газетах, то у меня будут проблемы.

– Нам нужно его поймать! – кричу я обескураженной от всего происходящего Лилит, хватаю гитару и кидаюсь следом за Лестерсом. Гитара бьет меня по мягкому месту, но я этого не замечаю – мчусь по лестнице вниз. Следом за мной раздается стук каблуков – подруга бежит следом.

Мы вылетаем в шумный коридор – сначала Лестерс, следом – я, а шествие замыкает Лилит. Фотограф мчится впереди – я вижу лишь его фигуру вдалеке: темно-синяя водолазка и черные джинсы. На голове – кепка, на шее – камера. Он усиленно работает руками и ногами, изредка оборачиваясь на погоню.

Весь коридор, забитый студентами, смотрит на нас, и мне кажется, что мы несем с собой тишину – там, где пробегает наша четверка, все замолкают и изумленно провожают взглядами. Потом кто-то орет:

– Это Лестерс! Это Дастин Лестерс!!!

И наша небольшая компания пополняется новыми любителями марафонов. Но, к счастью, подобных экземпляров на драматическом отделении Хартли немного, и следом за нами бегут всего лишь человек пять, пытаясь воплями остановить Лестерса. Тот же не отстает от фотографа. А фотограф, в свою очередь, не желает быть пойманным – несется со всех ног.

Мы преодолеваем этаж, скачем вниз по лестнице, как ненормальные зайцы, и выбегаем на улицу, на которой народа еще больше, чем в здании, – по крайней мере, на крыльце. Наша компания пополняется еще парой человек, но бежим мы так быстро, что никто не успевает вытащить телефон и заснять нас на камеру – по крайней мере, я надеюсь на это.

В какой-то момент увлеченный погоней Лестерс оборачивается, видит позади себя всю эту толпу и корчится, словно от боли. «Вот дичь!» – читается теперь на его лице, однако он и не думает останавливаться. Слишком дорога ему его репутация. А мне – моя.

Погоня продолжается по аллейке, я чувствую, как начинаю задыхаться, и как гудят мышцы в ногах, но не отстаю от Лестерса и даже сокращаю дистанцию между нами, тогда как Лилит на своих каблуках безнадежно отстает. Возможно, это потому, что у нее просто нет такой мотивации, как у меня.

Пытаясь увеличить скорость, я думаю, что здорово, как же мы не наткнулись на других журналистов, и тут, как назло, из-за угла выруливает толпа фанатов. Наши уши обжигают их восхищенные вопли. А проклятый папарацци зачем-то забегает в здание библиотеки. Мы несемся следом.

В холле библиотеки прохладно, светло и очень тихо, и мы, словно понимая, где находимся, бежим теперь в полной тишине. Я надеюсь, глупый журналюга заскочит в какой-нибудь читальный зал, и мы поймаем его, загнав в угол, но нет, он пересекает холл и забегает в пустой мужской туалет. Лестерс – за ним, и я – тоже. Только я успеваю закрыть дверь изнутри, чтобы вся остальная толпа не ломанулась сюда же. В дверь, естественно, начинают ломиться, но мне все равно.

Папарацци ловко выпрыгивает в открытое окно прямо на аккуратный газон. Лестерс – следом за ним. Я, собрав последние остатки сил, – тоже: сначала аккуратно спрыгиваю с подоконника, а затем тяну за собой гитару. Из-за этой заминки я бы наверняка отстала от погони, однако Лестерс все же напрягся. Напрыгнул на журналюгу, словно большая дикая кошка. И повалил на землю.

– Отпустите меня, я ничего не сделал! Вы нарушаете закон! – кричит папарацци, молодой мужчина лет тридцати со светлыми спутанными волосами.

Лестерсу плевать, что он там нарушает. Он сидит сверху, своим весом придавливая фотографа к земле и профессионально скрутив руки. И выглядит так, будто полицейский, который только что поймал мелкого продавца травки и вот-вот зачитает ему права. Я с некоторым трудом припоминаю, что «Беглец» – фильм про полицию.

– Карта памяти, – отрывисто говорит мне Лестерс, и я с полуслова его понимаю. Тотчас поднимаю валяющуюся на земле увесистую крутую камеру, которая не повредилась, и начинаю искать карту памяти. Я делаю это медленно и актер нервничает.

– Быстрее, – подгоняет он меня.

– Я стараюсь, – огрызаюсь я.

– Вы не имеете права! Я вас засужу!

– Заткнись, – отвечает Лестерс. – Свои права будешь качать в другом месте и в другое время, усек?

И почему-то он опять напоминает мне полицейского – интонациями, жестами, повадками, что для меня крайне странно. Я продолжаю копаться в камере.