Анна Дельман – Жизнь на эмоциональных качелях (страница 2)

И тогда в зал вошел он. Нет, ворвался. Это был не вопрос походки, а вопрос энергии. Казалось, за ним оставался не просто открытый дверной проем, а разорванная пространственно-временная ткань, через которую в нашу унылую реальность хлынул поток другого, более яркого воздуха. Он не был классически красив. Но в нем было напряжение – жизненной силы, ума, какого-то внутреннего горения, которое делало его физически заметным, магнитичным.

Он говорил. О скучных цифрах и прогнозах. Но говорил так, будто открывал нам тайны мироздания. Его речь была быстрой, образной, насыщенной неожиданными метафорами. Он ловил на себе взгляды и отвечал на них открытой, обезоруживающей улыбкой. Он шутил, и зал заливисто смеялся, оттаивая. В тот момент я поймала себя на мысли: «Боже, как же, наверное, интересно жить внутри такой головы. Как должно быть светло в его мире».

После презентации он подошел ко мне сам. Не «познакомиться», нет. Он подошел, как будто мы были старыми друзьями, которых судьба разлучила на долгие годы. «Я видел, как ты скептически хмурила брови на слайде номер семь, – сказал он без предисловий, и в его глазах танцевали искорки. – И ты была абсолютно права. Это полная ерунда. Пойдем, я куплю тебе кофе в качестве компенсации за потраченное время и моральный ущерб».

Это был не флирт. Это был захват. Молниеносный и безоговорочный. За тот первый час за столиком в кафе моя вселенная, которая до этого вращалась с чинной, предсказуемой скоростью, сошла с орбиты. Он задавал вопросы – не поверхностные «откуда» и «кем работаешь», а «во что веришь», «чего боишься больше всего», «о чем мечтала в пять лет». И слушал. Слушал так внимательно, будто расшифровывал древний манускрипт. А потом рассказывал о себе: о своих проектах (их было невероятно много), о путешествии автостопом в Монголию, о том, как в четырнадцать выучил итальянский по песням, о плане написать роман (и тут же набросал на салфетке сюжет, от которого захватывало дух).

В нем не было ни капли сомнения, ни грамма той вежливой осторожности, которой прикрываются взрослые люди. Он был тотально открыт. Точно солнце, которое не выбирает, кого освещать – оно просто светит на всех, и ты невольно тянешься к этому свету, жаждешь в нем купаться.

Наши первые месяцы были не романом. Они были озарением. Он был генератором чудес.

Чудо первое: Внимание. Он помнил все. Каждую брошенную мною вскользь фразу о любимых конфетах из детства, о несбывшейся мечте научиться играть на скрипке, о том, что я обожаю запах дождя на бетоне. И эти мелочи чудесным образом материализовались. На пороге появлялся торт с той самой карамелью, о которой я говорила полгода назад. В машине внезапно играла та самая скрипичная соната, что тронула меня в фильме. Он вел меня гулять после дождя, просто чтобы я могла вдохнуть «тот самый» запах.

Чудо второе: Щедрость. Но не материальная, хотя подарки были невероятными и продуманными до дрожи. Его щедрость была щедростью души. Он делился со мной всем: временем, идеями, энергией, своими друзьями, своими мечтами. Он впустил меня в свой мир без единого шлюза. «Мой мир стал вдвое больше и в тысячу раз ярче с тобой», – сказал он как-то, и я поверила. Потому что чувствовала то же самое.

Чудо третье: Интенсивность. С ним нельзя было жить вполнакала. Он жил на максимуме. Если кино, то с глубоким разбором режиссерского замысла до четырех утра. Если прогулка, то не по парку, а в лес в три часа ночи смотреть на звезды и говорить о космосе. Если чувства, то сразу «навсегда», «безоглядно», «ты – моя судьба». Эта интенсивность опьяняла. После серых будней я попала в эпицентр цветного вихря. Я наконец-то чувствовала, что живу, а не существую.

Он был тем самым «солнечным человеком». Таким, у кого в карманах, кажется, всегда завалялась парочка запасных солнечных лучей для тех, кому темно. Таким, чья уверенность была настолько заразительной, что я и сама начинала верить в невозможное. С ним все казалось по плечу: сменить работу, полететь на край света, изменить жизнь к лучшему.

Когда он смотрел на меня своими ясными, горящими глазами, я видела в них не просто любовь. Я видела отражение лучшей версии себя – смелой, талантливой, достойной этого безумного счастья. Он был моим зеркалом, линзой, фокусировавшей рассеянный свет моей души в яркий, уверенный луч.

Мы поженились быстро. Стремительно, как делали все. Это было не решение, а естественное, неотвратимое продолжение нашего полета. Я смотрела на его лицо в ЗАГСе и думала: «Я поймала солнце. Я теперь навсегда в безопасности, в тепле, в свете. Самая большая удача моей жизни – это он».

Я не знала тогда простой физической истины: за самым ярким светом отбрасываются и самые густые тени. И что солнце, к которому ты так жадно тянулась, может однажды обжечь дотла.

Но это знание придет потом. А в той первой главе моей жизни, в этой искрящейся, благоуханной, золотой главе, было только одно – Человек, в котором светилось солнце. И я, зажмурившись от счастья, молила, чтобы этот рассвет никогда не кончался.

ГЛАВА 2: ПЕРВАЯ ТРЕЩИНА

Если бы это было кино, то режиссер непременно вставил бы здесь пасмурный день, завывание ветра и капли дождя, стекающие по стеклу. Клише. Но жизнь редко следует сценариям. Первая трещина появилась в самый солнечный, самый безмятежный день, какой только можно вообразить.

Мы вернулись из маленького, идеального отпуска. Неделя в деревенском домике у озера, где время текло медово-медленно, а мы были единственными людьми на планете. Мы гуляли босиком, готовили на костре, читали вслух и целовались под крики журавлей. Алексей был олицетворением нежности и спокойствия. Я думала, что нашла формулу вечного блаженства: он, я и тишина, нарушаемая только плеском воды.

Мы вернулись домой, загорелые, пахнущие дымом и счастьем. В квартире пахло пылью и затхлостью заброшенности. Я, еще пребывая в эйфории, принялась распаковывать сумки, напевая. Алексей молча поставил свой рюкзак посреди комнаты и застыл у окна, глядя на наш привычный, немного унылый двор.

– Ну что, – весело сказала я, – возвращаемся в реальность! Завтра на работу. Скучно, конечно, после нашего рая…

Он не ответил. Я подумала, что не расслышал.

– Леш?

– Да, – отозвался он глухо, не оборачиваясь.

– Все в порядке?

– Конечно. Все в порядке. Все как всегда.

Это «как всегда» прозвучало так, будто он произнес «все безнадежно». Я подошла к нему, обняла сзади, прижалась щекой к его спине.

– Соскучился по дивану и телевизору?

Он мягко, но неотвратимо высвободился из объятий.

– Мне нужно немного побыть одному. Я… устал с дороги.

– Но мы же только приехали, мы сидели в машине, – неуклюже пошутила я, уже чувствуя холодок недоумения под кожей.

– Да. Устал от этого. От всего.

Он повернулся и прошел в спальню, тихо прикрыв за собой дверь. Не хлопнул. Именно прикрыл. Это было хуже. Это был не гнев, а отстраненность. Как будто между нами опустился толстый, звуконепроницаемый барьер.

Я осталась стоять среди разбросанных вещей, с ощущением, что только что сошла с трапа самолета не в свой город, а в какую-то чужую, слегка искаженную реальность. «Устал», – сказала я себе. Логично. Он же отдавал столько энергии в отпуске, был таким активным, таким внимательным. Просто выдохся. Ему нужно поспать.

Но наступил вечер, а дверь не открывалась. Я накрыла на стол, приготовила его любимую пасту. Заглянула в спальню. Он лежал на кровати в темноте, уставившись в потолок.

– Леш, поешь.

– Не хочу.

– Хочешь, я принесу сюда?

– Оставь, Аня. Пожалуйста.

Это «пожалуйста» было ледяным. Я отступила. Просидела на кухне над остывающей пастой час, прислушиваясь к тишине из спальни. Она была густой, тягучей, как смола. В ней не было его дыхания, его присутствия. Комната словно вымерла.

На следующее утро он вышел. Тот же человек, те же черты лица, но… будто выцветший. Как фотография, долго пролежавшая на солнце. Он двигался медленно, с усилием, будто гравитация вдруг увеличилась специально для него. Его глаза, обычно такие живые, излучающие, были тусклыми и смотрели куда-то внутрь себя, в какую-то недосягаемую глубину.

– Доброе утро, – осторожно сказала я.

Он кивнул, сел за стол, уставился в чашку кофе, который я ему налила.

– Как спалось?

– Нормально.

– Сегодня на работу?

– Надо.

Он говорил односложно. Каждое слово давалось ему с видимым трудом, будто он поднимал тяжести. Прежнего потока речи, шуток, идей – как не бывало. Воздух вокруг него стал другим: плотным, безвоздушным. Я ловила себя на том, что начинаю говорить слишком громко и слишком весело, пытаясь растормошить эту тишину, заполнить ее хоть чем-то. Мои слова падали в эту тишину, как камни в болото, не производя ни всплеска, ни звука.

Это длилось день. Два. Неделю.

Я звала это «хандрой». «Осенней хандрой», хотя на дворе был июль. Я искала причины: может, проблемы на работе, о которых он не хочет говорить? Может, я что-то сделала не так в отпуске? Может, он разочаровался во мне? Я становилась гипербдительной. Я анализировала каждый свой шаг за последний месяц. Я старалась быть идеальной: тихой, заботливой, ненавязчивой. Я готовила его любимые блюда, включала его любимую музыку (он просил выключить), предлагала прогуляться (он отказывался).