Анна Дашевская – Тайна Симеона Метафраста (страница 18)

Лицо его на миг сделалось хищным, словно не мирный пейзаж видел капитан-лейтенант Кулиджанов, а, держа за спиной лук, выслеживал степного барса.

Свернув с Петровки во двор, Суржиков остановился возле трёхэтажного дома в стиле модерн: большое арочное окно во втором этаже, кованая решётка балкона в виде склонённых лилий, мозаика, опоясывающая третий этаж – изысканно, чуточку старомодно и очень по-московски.

Влад глубоко вздохнул, разгладил усы и вошёл в подъезд. Консьержка встрепенулась было ему навстречу, но сделала какие-то свои выводы, скривила губы и уткнулась в иллюстрированный журнал. «Надо же, – подумал Суржиков. – Я думал, великого Певцова охраняют, как падишаха, поклонницы безумные у двери дежурят, а тут тихо…».

На втором этаже было две двери. Возле левой сверкала начищенной латунью табличка «Инженер К.М. Фельгенгауэр», у правой было пусто. Суржиков повернул направо и дёрнул за верёвку колокольчика. Где-то в глубине квартиры раздался еле слышный звон, но дверь распахиваться не спешила. Подождав пару минут, Влад дёрнул ещё раз, снова послушал звон, развернулся и уже собрался уходить, когда расслышал голос:

– Иду, иду, кому там не терпится!

Голос был хриплый и какой-то старческий, так что никак не мог принадлежать блистательному Иллариону. Однако на пороге открывшейся двери стоял именно он: в старом халате с бархатными отворотами и шлёпанцах, с сеточкой на явственно поредевших волосах, обрюзгший…

– А, это ты, – буркнул Певцов, махнул рукой и, повернувшись, зашаркал по коридору.

Суржиков вошёл в квартиру, аккуратно закрыл дверь и отправился на поиски хозяина. Тот обнаружился в гостиной, заставленной разнообразной мебелью, заваленной книгами, потрёпанными тетрадками ролей, засохшими цветами в самых неожиданных сосудах, от роскошного севрского фарфора до пивной бутылки. Всё это было ярко освещено солнцем через то самое большое арочное окно, и оттого выглядело особенно грустно.

Певцов вдруг ухмыльнулся и сказал вполне бодрым тоном:

– Что, братец, не ожидал меня в разобранном виде встретить? Вот то-то… Ладно, не буду тебе последние иллюзии разрушать, присядь вон в кресло, да погоди минутку.

Он быстро вышел. Садиться Влад не стал, заложил руки за спину и подошёл к камину, разглядывая картину над ним. Поначалу он даже не понял, что же изображено – видна была мешанина краски, тёмной, преимущественно коричневой, плюс немного белил. Но ведь не может же у Иллариона, человека хорошего вкуса, висеть в гостиной мазня? Не может. Значит, надо смотреть.

Суржиков сделал шаг назад, вправо, влево… и вдруг в какой-то момент разглядел: да это же портрет! Ну да, портрет Иллариона Певцова в роли Гамлета, вон и череп в руке. И никакая не мазня, превосходно выписано лицо, белый воротник, печальный и пытливый взгляд принца и сочувствующий оскал черепа. «Красивый мазок» – вспомнил он услышанную когда-то фразу, и вот сейчас её понял.

– Любуешься? – раздался за спиной весёлый голос.

– Неожиданно. Но очень хорошо.

– Это Константин Истомин. Отличный художник. И написал много, но в Москве почти нет его работ.

– Почему?

– У него были слабые лёгкие, и ему рекомендовали перебраться к тёплому морю. Так что большая часть его картин сейчас в галереях Эллады. А это, – старый актёр кивнул на портрет, – он писал давным-давно, я тогда только прогремел в роли датского принца, а Полония играл сам Козаков… Ну, ладно, – перебил он сам себя. – Ты ж не затем пришёл, чтобы о живописи поговорить?

– Нет, – мотнул головой Суржиков. – Проблема у меня нарисовалась. По нынешней… деятельности.

– Детективной? – глаза Певцова загорелись интересом. – Ну-ну, а я чем могу помочь?

Не вдаваясь в особые подробности – как-то неловко было рассказывать о счастливом гвозде Эдика Тихорецкого или отломанных каблуках у туфель Лизы Драгомановой – наш сыщик изложил историю неприятностей труппы.

Старый актёр похмыкал, подёргал себя за ухо, покусал губы…

– Страницы из «Макбета», говоришь, разбросали? – на удивлённо вскинутые брови Суржикова он только улыбнулся. – Нет, я это название произносить не боюсь. У меня другие приметы, и я о них никому не рассказываю.

– Илларион Николаевич, я уже голову сломал, не могу понять, кому это всё понадобилось!

– А зачем, можешь сообразить?

– Да тоже не очень… Популярность у «Драмы и комедии» сейчас никакая, почти никто к ним и не ходит. Удастся новому режиссёру вернуть былое или нет, только Мельпомене и известно, значит, это не против самого театра повёрнуто. Актёров задели разных, а со страницами из шотландской пьесы, так вообще всех…

– Скажи мне, Владимир Иваныч, никто у них не увольнялся в последнее время? Ну, скажем, за полгода?

Суржиков задумался, потом полез в свои записи.

– Вот! – вытащил он листок. – Как раз полгода назад, когда ещё Скавронский у них главным режиссёром был, уволил он рабочего сцены и одну из костюмерш. Рабочего, в общем-то, по делу, пил тот нещадно и не всякий раз к спектаклю приходил, а костюмершу за шашни с молодыми актёрами. Та-ак… В январе Скавронского сняли, и пришёл Листопадов… Он вёл себя тихо, старался никого не обижать, бенефис устроил для Пелагеи Грушиной, когда та на пенсию запросилась, а она последние лет десять только и играла, что комических старух с тремя словами в роли. А, и вот ещё – молодая актриса ушла, но та по радостному поводу, она замуж вышла за галльца и переехала к мужу в Лютецию жить.

– Скавронский… – пробормотал Певцов. – Скавронский… Что же я о нём слышал?

– Так его же сняли! В январе ещё, а начались события только в конце марта.

– Погоди-ка, – будто не слыша сказанного, Илларион поднялся из кресла, прошел к невысокому и узкому шкафчику и выдвинул ящик.

Внутри тот был забит папками – картонными, кожаными, обтянутыми тканью, новыми и потрёпанными. Актёр пошевелил над ящиком пальцами, прицелился и вытащил одну, не самую новую, в плотном синем коленкоре. Раскрыл и углубился в содержимое, не забыв повелительно сказать Суржикову:

– Иди пока чаю приготовь. Кухня прямо по коридору до конца и направо.

Мысленно усмехнувшись, Влад отправился на поиски источника вдохновения.

Кухня была огромной и стерильно чистой. Сыщик только подивился ещё раз тому, как прихотливо иной раз проявляется характер гения. Или, может быть, это характер его кухарки?

Чайник зашумел очень быстро, заварка и чайничек нашлись примерно там, где и должны быть во всякой кухне, а именно в буфете, за дубовой дверцей, на которой были вырезаны роскошные гроздья винограда на блюде. Найдя поднос, Суржиков составил на него чашки, заварку, серебряную сахарницу в форме кочана капусты и чудовищный сливочник в виде коровы, и отправился обратно в гостиную.

Солнце уже не светило в огромное окно, и в приглушённом свете захламлённая комната казалась даже уютной, особенно после стерильной кухни.

– Илларион Николаевич, вам со сливками? – спросил Влад, пристроив поднос на столик.

– И с сахаром! – донеслось откуда-то от рояля. – Вот, нашёл!

Певцов вынырнул из-за вольтеровского кресла, держа в руках магоснимок в рамке. Он выложил снимок и синюю папку на стол рядом с чашками, жадно отхлебнул и ткнул пальцем в картинку – мужчины и несколько нарядных женщин, семеро стоят, пятеро сидят, ещё двое присели на корточках перед сидящими. Очень старомодно, да и одежда по давно прошедшей моде.

– Видишь?

– Вижу, – сознался Суржиков.

Его разбирал нервный смех, он решительно не понимал, что происходит, и немного жалел, что вообще потащился к Певцову.

– Не-ет, ты смотришь, но не видишь! Вот твой Скавронский! – палец указал на сидящего с правого краю лысоватого шатена с носиком уточкой.

– Он не мой, а совершенно посторонний, – под нос пробурчал Влад. – И когда я с ним познакомился, он выглядел совсем иначе.

– Так чего ж ты хочешь, тридцать лет прошло! Ага, вот тут и дата есть – сентябрь 2153, открытие сезона.

Только теперь Суржиков заметил надпись мелкой вязью: «Московский театр имени Охлопкова».

– Вот его жена, Ольга, – теперь Илларион показывал исключительно красивую блондинку рядом с утиным носом. – Хороша, а?

– То есть, жена его – актриса?

– Надо же, догадался! – язвительно ответил Певцов. – Именно так! И Скавронский тогда был актёром, не на первых ролях, обычно ему доставался или фат, или хвастливый капитан. А вот тут, гляди… – он придвинул папку, раскрытую на газетной вырезке.

Влад прочёл:

«Саратовский молодёжный театр можно поздравить с новым главным режиссёром. С нового сезона им руководит А.Г. Скавронский, известный актёр и постановщик из Москвы».

– И жена, надо полагать, отправилась вместе с ним? – понятливо спросил он.

– Именно так. Саратов, потом Екатеринбург, потом Самара, потом снова Москва. Ну, его появление в вашем театре ты и сам почувствовал, на собственном, так сказать, афедроне.

– Погодите, Илларион Николаевич, хоть убейте меня, но вот такого утиного носа я бы не забыл! Он, когда первый раз в театр вошёл, выглядел, как… как Навуходоносор, вот! Только что не в золоте весь. И жены при нём никакой не было…

– Ну, жена оставалась на старом месте, пока супруг гнёздышко совьёт! А что до внешности, так это как раз один из тех секретов, который Скавронский и рад бы был сохранить, да шило в мешке не утаишь… Газетчики обо всём прознают. Вот, гляди!