Анна Дашевская – Рукопись, найденная в Выдропужске (страница 51)

– Зайди на минутку.

В номере бросила сумку на кровать, тщательно вымыла руки и совершила всё то, что должна была, то есть, достала очередную пару перчаток и натянула их.

– Такое впечатление, что перчатки – главная статья расходов в твоём бюджете, – откомментировал голос разума. – Что ты собираешься делать?

– Отец Павел кое-что мне отдал. И это кое-что я хочу тебе показать.

Конверт, выложенный на стол, казался совсем уж старым и ветхим.

– Это не развалится? – спросил он с опаской.

– Не должно, – ответила я сквозь зубы, и извлекла документы.

Несколько листков пожелтевшей бумаги, исписанной и изрисованной коричневыми чернилами.

Кузнецов уже ни сидел на стуле, он стоял, склонившись к моему плечу и разглядывая находку.

– Это… то, что я думаю?

– Ага. Рукопись, найденная в Выдропужске, иначе говоря – страницы из дневника Чевакинского. Последняя запись. И мы с тобой должны решить её судьбу.

Я развернулась на стуле, глядя на него в упор.

Наверное, целую минуту мы играли в гляделки, и он первым отвёл глаза.

– Ты… ты не хочешь отдавать её господину С.?

– Не хочу, – кивнула я. – Если бы это была просто бумажка, перекупленная у коллекционера или украденная из какого-нибудь архива, отдала бы и не поморщилась. Но тут другая история. И когда отец Павел отдавал мне дневник и эту вкладку, – кончиком пальца, затянутым в белую перчатку, я дотронулась до листков, – он не знал, зачем я ищу эти записи. Или знал?

– Знал.

– Ты рассказал?

– Конечно.

– И всё же я не уверена.

– Готов согласиться, но что тогда ты с этими бумагами будешь делать? – спросил он скептически.

– Чёрт его знает. Отдам в музей архитектуры?

– Ну-у… Как вариант, конечно, да, – он вздохнул, прошёлся по комнате, снова остановился передо мной. – Давай так. Отдадим решение в руки отца Павла. Завтра с утра позвоним и узнаем, что с ним, каково самочувствие и не нужно ли что-то привезти. А заодно – можно ли навестить. Если можно, съездим и зададим вопрос, и пусть он решает, отдавать ли эти записки господину С. или передавать в музей, или, например, вернуть в Выдропужск.

– Хорошо, так и сделаем, – я медленно наклонила голову.

***

Мы въехали в Москву в пять часов вечера среды.

За прошедшие полтора дня было сделано столько, что мне начало казаться, будто магия существует на самом деле, и лично Кузнецов владеет заклинанием растягивания времени. Судите сами.

Утром во вторник сразу после завтрака Сергей позвонил в клинику. Я точно знала, что отец Павел чувствует себя много лучше, поскольку и вечером, перед сном, и ещё пару раз в течение ночи дотягивалась до него и проверяла состояние. И могу утверждать со всей уверенностью, что оно каждый раз становилось лучше.

Но рассказывать об этом «голосу разума» я не стала, ни к чему посторонним знать о семейных способностях. Поэтому сидела напротив него в беседке во дворе отеля, благонравно сложив руки на коленях, и слушала беседу с врачом. Слушать особо было нечего, потому что доступная мне часть разговора состояла преимущественного из междометий. Впрочем, и говорили они недолго. Отложив телефон, Кузнецов посмотрел на меня.

– У старика был сердечный приступ. Первый раз в жизни, поэтому он перепугался и решил, что умирает. Приступ купировали, прокапали, что-то там ещё сделали. Выписать его предполагают в пятницу.

– Хорошо.

– Вчера я обсудил это с Софьей Михайловной, она обещала съездить и встретить отца Павла. Он пока поживёт у неё.

– А почему не при церкви в Выдропужске, у Игнатия? И когда это ты успел с ней переговорить так, что я не слышала?

Он засмеялся.

– Ты выходила попудрить носик. А у отца Игнатия нет свободной комнаты, в одной он сам с попадьёй, в другой трое детей. Третья – общая, она же кухня.

– Действительно. И не моё это дело, что вечно я лезу, куда не просят… Хорошо, так что, мы едем навещать?

– Да.

– Это далеко?

– Примерно тридцать километров от Торжка, но по другой дороге. Отец Павел просил привезти ему что-нибудь почитать.

Тут я слегка зависла: что можно предложить для чтения в больничной палате очень немолодому священнослужителю? Куприна? Чехова? Переводы из творений святых отцов, сделанные архиепископом Евсевием Ильинским?

– Э-э-э… А он не сказал, что именно?

– Просил, если найдётся, то Ремарка. А если нет, то на наш вкус, хороший роман из переводных.

– Ладно. Я пошла выяснять, где здесь книжный магазин…

Клиника оказалась роскошной, окружённой большим парком; палата – одноместной и оборудованной каким-то запредельным количеством медицинских приборов. Отец Павел полусидел в кровати, опираясь на подушки, и читал толстенький томик в коричневой обложке. Ну да, Библию я вчера аккуратно завернула в полотенце и сунула в сумку. На носу у него были очки в золотой оправе, и я удивилась: вот этого предмета совершенно точно не было!

Медсестра провела нас в палату, строго предупредила, что посещение – не больше десяти минут, и удалилась. Сергей ушёл поговорить с врачом, а я села на стул рядом с кроватью. Отец Павел заметил, что я разглядываю очки и заулыбался.

– Представляете себе, Алёнушка, я утром обнаружил, что очков с собой не взял, и расстроился. Так мне очень быстро проверили зрение прямо тут, в палате, и подобрали очки из готовых.

«Кузнецов не расплатится, отрабатывать придётся» – мелькнула у меня мысль.

Священник же продолжал.

– Только вот что меня смущает: наверное, я же должен заплатить, хотя бы за лекарства?

– Отец Павел, это вы с Сергеем разговаривайте, – неизящно увильнула я от ответственности. – Хозяин клиники – его знакомый, у них какие-то там свои расчёты. Лучше вот посмотрите, я в книжный зашла и привезла вам.

На тумбочку легли книги Ремарка: «Три товарища», «Чёрный обелиск», «На Западном фронте без перемен», хорошие старые издания, купленные мною утром в букинистическом отделе. Поверх всего я положила ещё одну книгу и призналась с некоторым смущением:

– Я сама, когда болею, перечитываю вот это. «Три мушкетёра». Очень помогает.

– Да? – он посмотрел с интересом. – Надо попробовать…

– Отец Павел, у меня ещё вопрос к вам…

И одним духом я выпалила все свои сомнения по поводу судьбы записок Чевакинского. Старик задумался, механически перелистывая страницы библии, потом поднял на меня взгляд.

– Знаете, Алёна, я бы отдал их этому коллекционеру. В музее они станут просто ещё одной единицей в запаснике, а этот человек… Он, судя по вашим словам, глубоко несчастен, так пусть у него будет возможность взять в руки ещё один предмет в своей коллекции и порадоваться.

Возвращались мы в Торжок в молчании. Похоже, обоим было о чём подумать. Уже на въезде в город Кузнецов встрепенулся и спросил:

– По какому адресу, ты говоришь, жили твои родные?

– Улица Дальняя Троица, – нахмурилась я, припоминая. – Это где-то на окраине города, на том же берегу, где монастырь, дом городского головы и вообще всё. А на другом берегу через пешеходный мост – педагогическое училище, где дед и бабушка преподавали.

– Ты хочешь заехать и туда, и туда?

– Если возможно. Правда, я не спросила у тётушки номер дома, да и не уверена, что он сохранился. Но можно просто проехать по улице, мне довольно будет. А училище… Я не уверена, что нас туда пустят, сейчас везде охрана и всё такое.

– Решим, – ответил он, поворачивая направо.

Улица со странным, но говорящим названием действительно была на окраине города, и за прошедшие семь с лишним десятком лет в центральную не превратилась. Деревянные домики, покосившиеся ограды, сады с деревьями, усыпанными яблоками. Из-за калиток на нас хищно смотрели хозяйки, очевидно прикидывая, не остановить ли нашу машину грудью и не продать ли центнер-другой полезного вкусного фрукта?

Примерно на середине улицы я попросила:

– Останови, пожалуйста.

Кузнецов притормозил – неохотно, с опаской косясь на очередную женщину у калитки. Я же закрыла глаза. Вот здесь рядом жили мои бабушка и дед. Здесь родился мой папа, бегал с такими же маленькими мальчиками, ловил лягушек в Тверце или послушно сидел и учился читать. Вот там, впереди был деревянный пешеходный мост, по которому дед переходил реку и шёл в педучилище. Потом к нему присоединилась бабушка, и они ходили вместе. Зимой доски моста обледеневали и становились скользкими…