Анна Дашевская – Холодное блюдо (страница 39)

Маша Шехонская решительно подошла к столу и ткнула в среднюю коробку, потом потянулась открыть крышку, но Пархомов удержал её.

– Э-э, нет, погодите, пока все определятся. А чтобы не перепутать, ставим номер один! – и он жирным маркером нарисовал единицу.

Когда все номера заняли своё место, конкурсанты переглянулись и подняли крышки. Раздался слаженный стон.

– Вы издеваетесь, да? – спросила Шехонская. – Бекон, сахар и кофе? Что я с этим могу сделать?

– Ну, вы же сами настояли на рискованном втором варианте, – Эдуард ухмыльнулся довольно пакостно.

Мария зашипела сквозь зубы и отошла в сторону. Другие участники выразить возмущение не решились, но по взглядам, которые они кидали на судей, было понятно: недовольны все. А, нет! Алекс заметил, как вторая девушка, шеф-повар из кафе молекулярной кухни, наклонилась к Машиному уху и что-то зашептала. Шехонская послушала и заулыбалась.

За судейским столом встал Мушинский.

– Итак, кухни вас ждут, у вас три часа на приготовление вашего шедевра. Всё в ваших руках: вы можете взять одного помощника из зала, – он обвёл рукой толпу зрителей, – можете объединиться и готовить все вместе… Главное – чтобы результат был одобрен судьями и пятью зрителями, которых мы выберем путём жеребьёвки. В пятнадцать часов и… – он посмотрел на часы. – И десять минут работа прекращается, ваше блюдо должно быть подано на суд.

Тут Алекс тоже посмотрел на циферблат, ужаснулся и стал пробираться сквозь толпу к выходу. До здания городской стражи он почти бежал, уже возле дверей остановился, чтобы отдышаться и не пыхтеть, словно паровоз. Вошёл, кивнул дежурному и степенно поднялся на третий этаж. Остановился возле двери кабинета, вытянул из кармана коммуникатор и набрал номер лейтенанта Ковригина.

– Ты где? – зашипел тот.

– Стою за дверью.

– Давай быстро сюда! – он втянул Алекса в комнату и сказал. – Значит, так к половине первого его приведут в допросную номер два. Ты сидишь тихо под амулетом незаметности, подключаешься, когда я скажу…

– Погоди. Я тут нашёл кое-что, – перебил его Верещагин. – Вот, смотри, две статьи Красовской о ресторане «Арбузная корка», как там все плохо и недостойно. «Уровень станционного буфета», это её любимое определение.

– «Арбузная корка» – это тот, который Жаркову принадлежал?

– Ну да. И вот две статьи от других ресторанных критиков, с прямо противоположным мнением, вот эта – с цитированием серьёзных рестораторов, уровня трёх звёзд Мишлен. Так что роль Марины в крахе этого бизнеса несколько преувеличена, знаете ли.

– Интересно… – Ковригин быстро просмотрел копии заметок и аккуратно вложил их в папку. – Получается, у нас четыре козыря: подтверждение тождественности следов ауры, тетрадь с дневником, статьи, и, в качестве вишенки на торте – информация о нынешнем месте жительства господина Жаркова. Значит, что?

– Что?

– Идём работать.

Как и в прошлый раз, Петелин молчал, не отвечая ни на один вопрос, даже о собственных паспортных данных. Наконец, лейтенант отодвинул протокол, вздохнул и пожаловался куда-то в пространство:

– Тяжело с тобой, Ваня. Иван Сергеевич. Ты же понимаешь, я человек подневольный, с меня спрашивают подписанный протокол, приходится стараться. А ты не помогаешь.

Петелин криво улыбнулся, но опять промолчал.

– Ладно, тогда смотри сюда. Вот это – отчёт лаборатории по исследованию следов ауры на теле Бобровских. Ты в курсе, что аурные следы остаются до двух суток?

– Разрозненные, сказано тут, – разжал губы Иван. – Недоказуемо. И к тому же, странно было бы, если бы на вещах этой дамы не было моих следов, я ж в её каюте убирался несколько дней. Утром и вечером.

– Убирался, – не стал спорить лейтенант. – Только как раз двадцать четвёртого и двадцать пятого в тех каютах работал твой напарник, Грабовой.

Пожав плечами, Петелин спросил равнодушно:

– Вы меня тут долго держать будете? А то обед пропущу… А у меня организм такой, если не поем вовремя, начинаю в обмороки падать.

– Иди пообедай, – кивнул Ковригин. – Я ж не зверь какой. Нам с тобой тут сегодня долго сидеть…

Когда задержанного увели, Алекс дезактивировал незаметность.

– При таких слабых уликах мы его не разговорим, – сказал он. – Рано задержали.

– Дневник, – напомнил лейтенант. – Принадлежность установлена магически, следы ауры владельца чёткие. И показания девушки, которая подарила тетрадку.

– Мы ж нашли это всё с нарушением правил!

Ковригин показательно обиделся.

– Ты меня уж совсем за щенка держишь! Всё записано на кристалл – и обнаружение пакета, и как мы его вскрыли, и что внутри было. Заснято, запротоколировано и подшито к делу, топором не вырубишь.

– Хорошо. Сам будешь дальше разговаривать, мне опять прятаться?

– Давай вдвоём.

Снова Петелин сидел на стуле напротив допрашивающего, смотрел в стол и молчал. Алекс поместился на подоконнике за спиной молодого человека и пока что в допрос не вмешивался. Хватило, того, что Иван покосился на него, войдя в комнату, и словно со всех сторон щитами закрылся.

Проговорив все положенные формулы, Ковригин спросил:

– Ну что, снова собираешься молчать?

– Вот что, Иван Сергеевич, а давай я тебе расскажу сказку, – произнёс Верещагин, обошёл стол и сел. – Ты здесь находиться вынужден, так что слушать всяко будешь. Я сказитель неопытный, могу и ошибиться, а ты меня поправишь. Итак, жила-была семья: мать, школьная учительница Наталья Михайловна, и её дети, сын Дмитрий и дочь Александра. Дочь замуж вышла, внука Наталье Михайловне подарила, а когда мальчику исполнилось шесть лет, родители его погибли. Случайно. Случайно, Иван? Или чего-то мы не знаем?

– Случайно, – выдавил сквозь зубы Петелин.

– Вот то-то и оно… И переехал мальчик Ваня из Москвы в деревню… ну, скажем, Большие Овраги. Жил с бабушкой, не тужил, учился хорошо, а роль мужчины в доме исполнял его дядюшка, Дмитрий Геннадьевич. Не слишком активно, конечно, поскольку жил он в Москве и был владельцем популярного ресторана, а значит, было ему некогда. Что не мешало мальчику Ване дядю любить и почитать. Ну как, пока всё правильно рассказываю?

– Не знаю, – бледно улыбнулся Петелин. – Ваша сказка, вам и решать, что правильно, а что нет.

– Это точно… – Алекс вздохнул. – Что же, буду врать дальше. Время шло, Дмитрий Геннадьевич ресторана своего лишился и уехал в Астрахань. Из нашей сказки он временно выпадет, но о его существовании мы не забудем…

– Существовании, ага… – в голосе Ивана прозвучала прямо полынная горечь.

У Алекса сердце упало: он собирался вывернуть мальчишку наизнанку и оставить жить дальше с кровоточащей душой. Только и не делать этого было нельзя, и он продолжил тем же ровным голосом:

– Стал мальчик Ваня юношей Иваном и поступил на обучение не куда-нибудь, а в университет. Собирался выучиться на мага-математика и рассчитывать новые амулеты. А Наталья Михайловна тем временем старела, и случилась с нею неприятность из числа тех, от каких никто не застрахован: старческая деменция, сиречь слабоумие. И уверилась Наталья Михайловна, что сына её Дмитрия погубила женщина: сперва бросила, затем разорила, а потом ещё и опозорила. И, конечно, всё это она рассказывала Ивану, каждый раз, как он приезжал к бабушке. А приезжал он часто, он же бабушку любил?

– Любил… – эхом отозвался Петелин.

– А уж перед смертью ни о чём другом и не говорила женщина, только о сыне, его горькой судьбе и о том, как умер Дима в чужом городе. Очень Ивана эти бабушкины слова ударили. Вернулся он в Москву, но с друзьями разошёлся и даже с любимой девушкой расстался. А девушка хорошая, милая, тетрадку ему подарила. С зайцем на обложке…

От каждого слова молодой человек вздрагивал и словно сжимался, склоняясь к столу, пока не упёрся в его поверхность лбом. Алекс вытащил из папки дневник:

– Посмотри, Иван Сергеевич, эта тетрадь?

Петелин понял голову, посмотрел, зажмурился… Потом потряс головой и спросил:

– Как вы это нашли?

– Высчитали, можно сказать. Тебе, математику, это должно быть понятно. Нашли и прочитали. И не только твои записи, ещё кое-что, но и записей достаточно для передачи дела в суд.

– Ну и ладно! – Парень выпрямился и развернул плечи. – Я был вправе мстить, и я отомстил.

– А Ольгу Бобровских ты зачем убил? Тоже мстил? – включился Ковригин.

– Она… случайно появилась в коридоре, когда я шёл с графином. Или не случайно, потому что вышла-то Ольга из чужой каюты. Так чего она там шарилась? Воровала? Подглядывала?

– Понятно. И тебе её не жаль?

– Ни капли, – ответил Петелин хмуро.

– Ольга увидела тебя с графином, и что, сразу догадалась, что это такое?

– Нет, конечно… Никто бы не догадался, – с плохо скрытым самодовольством сказал Иван. – Но она стала расспрашивать, напомнила, что этой гадине запретили давать спиртное. А у меня с собой был амулет для усыпления, просто на всякий случай, мало ли кто встретится? Ну, я и усыпил. А потом подумал – она ж не забудет ничего, расскажет капитану. Ну и… усадил в шезлонг на палубе, сходил за генератором льда, сформировал иглу и ударил. И всё.

– Хорошо, тогда вернёмся к другой жертве, – Алекс выложил перед ним копии четырёх статей. – Вот это, – он ткнул пальцем в два листа слева, – статьи критика Марины Красовской о том, какой плохой ресторан «Арбузная корка», как там скверно кормят и ничего не умеют. Обидные, не спорю, но, в общем… то, что называется, заметки для узкого круга. Широкая публика и изданий этих не читает, и вообще не особо интересуется ресторанной критикой, больше доверяет собственному желудку. А вот это, – и к Ивану придвинули другие две страницы, – это статьи других обозревателей, опубликованные в центральной прессе. В «Коммерсанте», например, или в «Огоньке». И они «Арбузную корку» и её шефа хвалят, в подтверждение чему приводят слова именитых шеф-поваров. Понимаешь, Иван? Никакого значения её статьи не имели!