Анна Дашевская – Гатчинский призрак (страница 2)
Двенадцатилетний Саша Глебов всерьёз занимался легкоатлетическим троеборьем, так что с растяжениями и прочими травмами Валерия была знакома не понаслышке.
- Знаешь, я бы прилегла, - выдохнула Люсенька. – Прямо тут, на диване, только пледом меня прикрой, пожалуйста.
Лера прикрыла её пледом, подложила удобную подушку, зашторила окно и вышла, тщательно закрыв дверь. Заглянула в комнату, где жила девочкой – конечно, здесь всё изменилось. Четырнадцать лет назад она вышла замуж и переехала к Игорю. Ещё через несколько лет родители сделали ремонт, перетащили книжные шкафы и старинный письменный стол, и получился кабинет. Диван здесь тоже имелся, так что никаких проблем не предвиделось.
Ночью Лера несколько раз вставала к Люсеньке: та спала плохо, постанывала, просыпалась и перекладывала ногу поудобнее, но под утро, видимо, боль утихла, и тётушка заснула крепко. Врач обещал заехать между десятью и одиннадцатью, так что было время на всё. Завтрак, утренние процедуры, визит врача отняли часа два, если не больше, но всё равно в районе полудня машина выехала на трассу и погнала в сторону Питера.
Глава 2
«Большой Гатчинский дворец построен в 1766—1781 годах в Гатчине по проекту итальянского архитектора Антонио Ринальди в стиле классицизма для фаворита Екатерины II графа Григория Григорьевича Орлова. Расположенный на холме над Серебряным озером дворец сочетает в себе темы средневекового за́мка и загородной резиденции».
«Надпись на Гатчинский Его Императорского Величества государя цесаревича и Великого Князя Павла Петровича Дворец
Огромно здание из камня именита,
Которым Пудостка окружность знаменита.
Величием равно величью тех громад,
При Нильских берегах которые стоят;
Но вкусом, зодчеством, искусством, красотою,
Садов, лугов, прудов с прозрачною водою,
Превозвышая их являют Павлов двор,
Вмещающи в себя всех редкостей собор;
И тако Гатчина со именем согласна,
Её и внутренность и внешность есть прекрасна».
В.Г.Рубан[1]
Всё же, что ни говори, в те времена, когда моим обликом занимались Григорий Григорьевич и синьор Ринальди, всё было другим! Зимы - более снежными и морозными, леса – густыми, дворцы роскошными, а речь плавной и торжественной. А сейчас, эх… Впрочем, нынче мне грех жаловаться: многое в моём облике уже восстановлено после страшных, чудовищных разрушений последней войны. В галереях и залах выставляются, как когда-то, сокровища красоты и вкуса, собранные владельцами, а в парке проводят, как и когда-то, увеселения. Вот и нынче, я слышал, собираются устраивать бал-маскарад, с оркестром и фейерверком. Оно конечно, таких огненных увеселений, как при матушке-царице, теперь не делают, а всё же хорошо… (шёпот затихает, и Большой Гатчинский дворец снова погружается в дремоту).
Дворец Лера знала хорошо.
Ох, нет, не так: дворец и парк вокруг него Лера знала, как свои пять пальцев. И как же иначе, если она здесь работала больше семи лет, с окончания института и до переезда в Питер? Да и до того жила с родителями в Гатчине, а значит, гуляла в парке, видела своими глазами, как восстанавливали башенные часы, как открывали для посетителей всё больше и больше залов, как начали возвращать на свои места картины, бронзу, мебель… Так что, в общем-то, у неё не было сомнений, что ей разрешат поработать над диссертацией там, на месте, то и дело ныряя в материалы, карты, строительные планы, рассматривая пейзажи и обдумывая формулировки среди дворцовых залов.
Правда, директор музея поменялся, Александр Петрович, с которым она работала когда-то, ушёл на пенсию, а с новым она знакома не была. Но остальной коллектив почти весь остался на месте, так что Лера рассчитывала на тёплый приём.
С этими мыслями возвращалась она из Питера.
На сей раз дорога была забыта плотно, машина еле ползла в плотном потоке. Зато было время подумать и повспоминать.
Гатчину Валерия Глебова любила нежно. В этом городе она родилась и жила бо́льшую часть жизни, и он, наверное, въелся в её плоть и кровь. Так что, когда настало время выбирать, куда идти после школы, долгие размышления не потребовались: как и мама, София Геннадьевна, Лера решила поступать в Питерский институт культуры. Вот только мама заканчивала факультет искусств, а дочь выбрала факультет мировой культуры, реставраторскую кафедру. И, само собой, вернулась работать в Гатчину, во дворец, тем более что реставраторской работы здесь предстояло немеряно.
Пробка рассосалась, и дорога полетела под колёса. Мелькнули новые кварталы на окраине города по Ленинградскому шоссе, проплыли Ингебургские ворота, и пошла родная двухэтажная застройка, краснокирпичные и белые домики, зелёные дворы, закрытые стеклянные двери кинотеатра, там, в стороне - купола собора апостола Павла… всё, вот поворот на Чкалова, музыкальная школа, дом.
Заглушив мотор, Лера выдохнула и на мгновение закрыла глаза.
Ещё за закрытой дверью квартиры она услышала смех.
- Странно, - вошла в коридор и прислушалась. – Точно, у тётушки хохочут. И похоже, она там не одна.
Там их было трое – две дамы в самом что ни на есть солидном возрасте плюс сама Люсенька; центр композиции представляла собою забинтованная нога, возлежащая на пуфике. Все трое повернулись к вошедшей Лере с вопросительным видом.
- О, а ты уже приехала! – воскликнула Люсенька. – А девочки вот пришли меня навестить, и обед принесли, и развлекли немного!
Обед и в самом деле был… ну, не обед, его остатки - большая миска с пирожками, уже показавшая дно, и опустевшие чашки от чая.
- Пирожки-и… - протянула изрядно проголодавшаяся Лера.
- А мы тебе оставили, - сказала дама, сидевшая справа от Люсеньки.
- Чай сейчас подогрею, - заторопилась на кухню вторая.
Конечно, Лера их обеих знала лет сто, тётушкины ближайшие подруги Мария Вениаминовна и Елизавета Павловна. Были они неуловимо похожи – не то короткими стильными стрижками седых волос, не то тем, что носили исключительно джинсы. Вообще-то, обычно не отставала от них и Люсенька, но сейчас, ввиду болезненного состояния, она была облачена в шёлковый халат немыслимой красоты – малиновый, расшитый пионами.
- А как же ты двери-то им открыла? – удивилась Лера примерно на четвёртом пирожке.
- Так у нас ключи есть, - Елизавета Павловна покопалась в своей сумке и достала небольшую связку. – Вот, у каждой такая – от этой квартиры, от моей и от Машиной. Мало ли что…
Лера допила чай и посмотрела на часы: начало пятого.
- Дамы, вы посидите тут ещё часок? Хочу сбегать во дворец, может, застану директора.
- Можешь даже не очень торопиться, - милостиво позволила Мария Вениаминовна. – Во-первых, мы никуда не спешим, а во-вторых, Бахтин обычно раньше восьми-девяти не уходит.
- Вы его знаете?
- Сто лет, - фыркнула гостья. – Я была классным руководителем и выпускала их класс… когда же?
- В две тысячи втором, - ответила Елизавета Павловна. – Я отлично это помню, потому что вела у них математику, и Серёжа Бахтин чуть было не получил годовую тройку в последнем классе. Ух, как я его тянула!
- Всё, тогда я побежала! – Лера подхватила сумку, сунула ноги в босоножки и пошла к двери.
За её спиной продолжались воспоминания о том, как все три дамы работали в школе…
[1] Васи́лий Григо́рьевич Ру́бан (14 [25] марта 1742, Белгород — 24 сентября [5 октября] 1795, Санкт-Петербург) — русский писатель и поэт эпохи Просвещения. Издатель журналов «Ни то, ни сё» (1769), «Трудолюбивый муравей» (1771), «Старина и новизна» (1772—1773) — одних из первых на русском языке. Переводчик сочинений Вергилия и Овидия.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.