Анна Чухлебова – Легкий способ завязать с сатанизмом (страница 15)
– Милая девочка. Сто рублей на чай найдется?
Катя долго роется в сумке и протягивает смятый полтинник.
– А еще нету? Некрасиво же как-то.
Катя поднимает взгляд, и ее глаза розовеют от крови.
– Ладно, тогда не надо.
Коля встает с места, запихивает купюру в боковой карман пиджака, помогает Кате одеться, распахивает перед ней двери, кричит через весь зал глубоко и бодро: «Всего доброго!» Белокурая официантка толкает в бок бармена:
– И как эта мышь такого красавца охомутала?
Улица пахнет весной и пылью. Коля причитает:
– На две с половиной насидели. Скинешь на карту? У меня ведь совсем ничего нет, в магазин еще на неделе ходил.
– Только бельгийский стаут из дубовой бочки помню.
– Ну вкусно же было? Ты тоже пила.
Возразить и нечего.
Душным вечером, под небесами винного оттенка, у распахнутого балконного окна, приподнимаясь на цыпочки и возвращаясь на пятки, Катя вскрывает душу. Протокол вскрытия фиксирует осоловевшая, приподнято-добродушная подруга.
– За неделю до расставания поняла – родинки на его левой лопатке выстроились в созвездие Персея. Не весь Персей, конечно, стопа-бедро-плечо. Головы нет ни своей, ни Горгоны. Да и самого Персея нет на небе в мае, скрылся за горизонтом Персей.
Подруга кивает, чпокает винным горлышком, наливает себе и Кате.
– И ведь скучаешь по всякой ерундистике. В возрасте Христа, а все тот же праздничный блондинчик. Спина безволосая, желтоватая, только выше созвездия два волоска отрастают упрямо. Он все ерепенится – вырви, кошмар какой! Потянешь пинцетом, и выходят, чуть темноватые у корня. Положишь к нему на коленку в шутку, он вспыхнет, стряхнет.
– А теперь что?
– Верни, что на свадьбу дарили, говорит. Пятьдесят тысяч родители давали, говорит.
– А ты?
– А я – если нуждаешься, возьми себе кольца. Он ни в какую, это же подарок, как можно. Потом заезжал за вещами, молча забрал и уехал.
Подруга таращит глаза, мгновенно трезвея.
– Дело понятное, творческий поиск. Когда все профукает, попросит еще. Не дам.
Катя рисует портреты. Всякая пошлость, но заказов много, и Катя не жалуется. Месяц прожила бок о бок с замгубернатора, осанисто несущим ордена и аксельбанты на фоне пышных облаков.
– У тебя Екатерининский орден рядом с Ленинским висит, – бросал через плечо Коля по пути на кухню.
– Господа так заказать изволили-с.
– Меня б нарисовала лучше. Вот как есть хорош. Только часы наручные швейцарские хочу, достала китайщина эта.
Катя мешает охру с ультрамарином, добавляет белила, и за спиной замгубернатора начинается гроза.
Крутится у зеркала, тянет носок вперед, довольно прицокивает языком – чулки великолепны. Стройные ноги с вертикалью черной полосы – те самые прямые, чья встреча невозможна. Открывает шкаф, нетерпеливо листает плечики, выуживает платье. Раздевает вешалку, ныряет в горловину, неловко шерудит по спине – бегунок замка убегает, не дается неловким пальцам. Вздыхает, замедляется, оп – предатель-бегунок пойман и исправно выполняет свои обязанности. Разворот на носках, шаг на кровать, вытянутые руки вверх – обувная коробка летит в объятья прямиком со шкафа. Одно движение, и лодочки на месте. Узкая полоска зеркала выхватывает глаза – серые, туманные, косые от слежки за кисточкой туши. Зеркало отдаляется, и взгляд упирается в поросший черной щетиной подбородок. Зеркало падает на пол и дает паутину трещин по центру.
Андрей вышагивает на каблуках в поисках веника. Вот же, под раковиной, Катя опять переложила. Андрей наклоняется вдвое и сметает осколки в пластиковую пасть совка. Металлическое копошение в замке, шаг через порог, в дверном проеме появляется Катя.
– Наконец это платье хоть кто-то носит.
Андрей прикрывает щетину веером. Гостиная, которую Катя использует как мастерскую, теперь все больше напоминает гримерную. При переезде Андрей взял самое необходимое – пять боа из розовых перьев, павлиний хвост в резной вазе, а что лежит в шкатулке, обтянутой красным атласом, Кате лучше не знать.
После поцелуев лицо Кати похоже на поле битвы – рот как воронка исполинской бомбы в окружении кровавых, расходящихся концентрическими кругами сгустков.
– На ужин у нас помада, – выдыхает Андрей, поправляя бретельку на плече.
Месяц назад, в белом поло и джинсах, он глядел на новый дядюшкин портрет, хвалил цветопередачу и морщился от аксельбантов, а потом спросил телефон художницы.
– Хоть графа из тебя сделает, хоть генсека, – похохатывал замгубернатора, диктуя номер.
– Хоть графиню, хоть графин, – ответил Андрей, на ходу переодевая щекотную правду в шутку.
Встречу назначили заранее, тем более удивителен вид Кати – заспанные веки, лежалая пижама, на одной ниточке висящий обветшалый помпон на носке домашней тапки. За спиной Кати такая же неустроенная, наспех прибранная, бестолковая жизнь.
– Обычно по фото заказывают. Халтура, конечно, но сидеть на месте у людей времени нет.
– Я в ванной переоденусь – где здесь?
Строгие складки юбки чуть выше колена, гольфы, круглоносые туфли с ремешком вокруг тощей лодыжки. Отложной, сверкающий смирением воротничок. Катя молча таращится на Андрея.
– А фоном Нойбергский монастырь нарисуешь, можно? – тычет в нос смартфоном со страничкой Википедии.
Да можно, конечно. Тебе можно все.
Коля приезжает забрать вещи: полное собрание сочинений того и неполное собрание сочинений этого, коллекция пивных бутылок на пыльной полке – не хлам, а крафт, тридцать три рубашки с пожелтевшими манжетами, несколько книжек самиздата, на корешках – отец, лучший друг, Колин психотерапевт.
– Ну и графомания! Кто так вообще пишет? – каждый раз говорил Коля Кате, но авторов благодарил и желал творческих успехов.
На книжке отца – фото лет на пятнадцать моложе, большой город вместо райцентра, узкие джинсы, очки, плотоядные губы. Все начинается так: «Сексуально озабоченный молодой человек выхватывает взглядом тоненькую девичью фигурку». Книжка друга – черный томик с серебристым тиснением, гроб для сигаретных огней и разочарования. Проза, ставшая в позу. В книжке психотерапевта – очень плохие стихи, змеевидная роза на обложке обвивает револьвер, лежащий как снулая рыба. Захватив двумя пальцами корешок, Коля откладывает книгу в сторону:
– Можешь оставить, дарю.
Стихи самого Коли были дивными, но давно и безнадежно брошенными.
– Ну ни хрена себе, это для кого ты так выряжаться стала? – В руках Коли сверкает лаком непристойно-малиновая туфля.
Сорок третий против Катиного тридцать шестого. Впрочем, боа на вешалке Коля тоже не замечает.
Катя рисует Андрея третий месяц. Первое время он появлялся в шесть утра, сообщал, что еще не ложился, заходил в ванную, собирал волосы в хвост, натягивал костюмчик для воскресной школы, садился, сложив руки на коленях. Высидев час неподвижно, ронял голову на белый воротничок, дергался, опять пытался не двигаться, минуту спустя снова безвольно повисал головой.
– Хочешь, приляг, поспи.
На узкой софе ноги некуда деть, разве что свернуться калачиком. Веки смежаются тут же, приходят сны. Из открытой балконной двери тянет майской прохладой, выше гольфов бегут колючие мурашки. Катя укрывает Андрея покрывалом. Пока назойливый солнечный луч не расплавит лицо нестерпимым теплом и светом, Андрей спит.
– Неудобно как-то получилось, – говорит Андрей, открывая слипшиеся от туши ресницы.
Катя не может спать. Дни за работой – какой-то директор в горностаевой мантии, на фоне долина с дымящей трубой завода. Ночи в смартфоне – вдруг напишет, чего там, когда. Опускает веки, и чудится, как трет на терке глазные яблоки. Потом забытье, безотрадно-короткое. В половине пятого сна нет как нет, орут бесстыжие птицы, трещит голова. Спустя пару недель солнечный луч не может добраться до Андрея и сверлит, разочарованный, затылок и голую спину Кати, сидящей на нем.
Коля знает, дело в новом любовнике Кати, ведь таких, как Коля, просто не бросают. Еще в январе ее видели с каким-то прохвостом, но Коля не верил в такую подлость. Да в конце концов, он же не ревнивый. Вот иллюстраторша из Москвы присылает видео с лекции именитого философа. Гундеж бородача сопровождает приглашение: «Отмотай на пятнадцатую минуту, там я в зале». Коля послушно перематывает – и правда, сидит, подточенная молью лисица. Зовет Катю, показывает – ну а что, честность превыше всего.
– Девица попроще прислала бы себя топлес.
Катя смеется, невольно сжимая кулаки.
– Правда, что ли? – переспрашивает Коля с блеском в глазах.
Докторша из Норильска рекомендует глазные капли, школьница из Ханты-Мансийска играет для Коли на скрипке, бездельнице из Новосибирска он рассказывает сны. Коле снится, что он рыцарь, конь его верен, а вера в Иисуса крепка. Коле снится, как он пьет водку в эмигрантском кафе и бранит красных. Коле снится, что текучая, клубящаяся тьма поглотила его без остатка, а затем вспыхнула и превратила в камень. Он вскрикивает во сне, и Катя долго гладит его голову, приговаривая:
– Спи, мой хороший.
Лето в семь вечера еще безоблачно и голубо. После долгого дня неотложных ничего не значащих дел Катя снова в квартире. Коля отменяет уже третий визит в ЗАГС, страшно занят, да и пошлину платить некогда как-то, то одно, то другое. Кто-то из подружек советует Кате подавать исковое в мировой, Кате неловко, но выхода нет. Теперь дело сделано, и Катя открывает входную дверь с легким танцем – в этом вальсе ведет она.