Анна Чайка – Марргаст. Первое семя тьмы (страница 20)
В тот же день меня с Мечеславом отправили на первое дело. Пошли слухи, что кто-то бездумно режет скот, а тела не забирает. Никто не обращался в Братство Тишины по этому случаю, но Симеон рассудил, что новичкам необходимо проверить все самостоятельно. Мы отправились к западному пастбищу, наслаждаясь свежим осенним воздухом и лицами случайных прохожих, попадавшихся на нашем пути.
Мечеслав то и дело проверял новехонький фонарь, для которого он собственноручно смастерил свечу. Спрашивать, где он раздобыл жир мертвеца, я не рискнул, чтобы не добавлять к старым кошмарам новые.
Приставленный к нам наставник Сокол быстро отыскал следы шишигари: почерневшую траву и капли свернувшейся крови. Она выходила из подлеска, каждый раз заходя все дальше за линию барьера. Мы разбросали паучьи ловцы, зажгли свечу и стали ждать.
− Не пойму, чего нам надо ловить эту тварь? − буркнул Мечеслав. − Она же не интересуется людьми.
− Не смыслишь в деле, так хоть попусту не болтай, − Наставник сильнее закутался в плащ. − Тьма имеет свойство сгущаться. Одна шишигари, две, а потом целый сонм расплодившихся тварей, копивших силы для захвата города. Мы обязаны отправить под землю каждую без исключений. Таковы правила.
Последний из нашей группы, смаг по имени Хольд, поглядел в сторону барьера.
− А что будет, если Братство исчезнет? Славия же как-то существовала до нас.
− Никто не знает. Времена Гороха называют смутными, тогда колдуны и создания подземных чертогов не скрывали своего присутствия. Теперь их считают сказками и не помнят, как им противостоять.
− Выходит, что мы сами сделали людей зависимыми от наших умений? − сказал я. − Недурно. Я вот так сделать не смог.
В сумерках лицо ближайшей из девяти матушек казалось скорбным, почти траурным. Тень от нее падала на часть домов в округе, скрадывая последние лучи огненного ока. Не самая завидная земля. Хотя я слышал от старух, что подле Карколиста есть деревушка, в которой и вовсе царила вечная ночь.
Я рассказал обо всем Мечеславу, и у него клацнула челюсть.
− Не пугай меня. Я и так слишком нервничаю.
Если бы не пастухи, периодически гнавшие нас прочь, дело пошло быстрее. А так нам удалось выманить тварь только к рассвету, разлив по земле припасенную на всякий случай кровь. Шишигари, ставшая нашей первой добычей, была похожа на волка, которого предварительно порвал другой зверь. Шерсть торчала клочками, лапы гнулись во все стороны. Молчу уж про отсутствующую челюсть.
Она не имела постоянного носителя и относилась к виду «блуждающих». Такие легко справлялись собственными силами, выпивая жизнь мелких зверьков и болеющий домашний скот.
Поразительно, но подобное обличье заставило меня вспомнить о старине Селио. Интересно, боги принимают нелюдей или только нам предоставлена эта особая привилегия? Я надеялся, что ему хорошо в другом мире. Не то что мне среди живых.
Сняв с петли на поясе секиру, я унял волнение и помог наставнику загнать ее в паучьего ловца. Волк рвался и сворачивался в узел. Мы не с первого раза смогли отделить голову призрачной сущности от туловища. Когда светящаяся точка оказалась запечатана в кувшине, было принято решение передохнуть.
− У других так же? − спросил Меч.
− Они всегда разные. И каждый похож на предыдущего. Сложно объяснить, − слегка косноязычно ответил наставник Сокол, отхлебывая из фляги.
− Мы не почувствовали ее влияния, − заметил я.
− Значит, сил не хватило. Возможно, скот драл кто-то другой, а она лишь подъедала объедки. Такое тоже бывает. Взаимосвязь.
− А вы сталкивались с настолько сильным шишигари, что братья не могли его одолеть? − Так, только осторожно. Старшие обычно не любят делиться секретами, но я обязан узнать о таких случаях. Правда, расслышать, что же ответит наставник, попросту не успел.
Над подлеском разнеслась песнь горна, чистая и гулкая, как сама жизнь.
С севера к Белому городу двигалась конная процессия. Всадники в кольчугах на исполинских жеребцах, они отличались от нас, как птица-феникс от дрожащего цыпленка. Это было невозможно описать мирскими словами. Могучие, как скалы в штормящем океане жизни. Неумолимее природной стихии, пред которой хотелось немедля склонить голову.
То богатыри возвращались с победой над очередным чудищем.
Редкий ребенок рождался с божественным благословлением. Их видно сразу, такие дети редко оставляют мать в живых. Бедные женщины отдают при родах душу, словно не человека на свет производят, а камень в живом обличии. И такого ребенка сразу передают под опеку дружины, где их растят обученные хитростям няньки из постаревших поляниц.
Вскоре мы смогли разглядеть процессию в деталях. Латы, изукрашенные жуткими мордами и узорчатой вязью, трещали на широких плечах. Развевались на ветру алые плащи. Настоящие красавцы-великаны. Заберись я на плечи другого смага − и то, думаю, едва сравнился бы с ними в росте.
В доказательство очередной победы они везли голову косматого существа. Тащили на сколоченных наспех досках, примотав груз веревками к паре крепких кобылиц. Голова свисала с края, оставляя на земле едкий склизкий след.
Веки были пронзены копьями. Во рту вместо зубов торчали пластины, уходящие внутрь глотки спиралью. То-то Борислав с дворянами потешатся, они подобное любят. И чем гаже, тем лучше…
Глава девятая
«
Мальчик выл и дергался на промокшей от пота постели. Ойла склонился над ним с фонарем, пытаясь разглядеть причину страшных мук. Мы стояли полукругом у изголовья, храня молчание. По стенам в отзвуках боли ползали хищные тени. Но стоило мне напрячь внутренний взор, как все рассыпалось рваными хлопьями.
− Не похоже, чтобы он был в их власти, − заключил, наконец, дряхлый смаг. Он отошел прочь и с трудом поставил фонарь на деревянный пол. В тот миг казалось, что духовное орудие весило больше пары пудов.
− Возможно ли, что он один из нас? − спросил Хольд.
− Баранья башка, не видишь, что тени его не касаются?! Нет у него особой чувствительности. Скорее кто-то насильственно впихнул его во тьму, к нам и… этим, − Ойла зло покосился на пульсирующие изгибы черноты. − Не особо глубоко, но так, чтобы живым он не выбрался. Еще чуть-чуть – и в этом доме понадобится обряд отпевания, а не услуги братьев.
Я подошел к краю кровати и коснулся запястья мальца. Его кожа была холодной, очень холодной.
− Плохо. Нельзя, чтобы он остывал с такой скоростью. Надо растопить печь и принесите сюда теплые шубы! Надо разогнать кровь по жилам!
Младший из нашей группы, не дожидаясь приказа, выскочил за дверь к волнующимся родственникам. Через минуту он принес целехонькую медвежью шкуру и протянул мне. Я попытался укрыть больного, но не успел.
− Пирожки… странный вкус… пирожки… − вдруг прошептал он, широко распахивая васильковые глаза. Хрупкое тельце изогнулось дугой.
− О каких пирожках речь? − спросила Лушка, болезная девица, отвечавшая за ловушки для шишигари. − Это же не как в одной из сказок?
Остальные непонимающе на нее посмотрели, от чего неопытная смага зарделась.
− Ну как же! − упрямо сказала она, косясь на Хольда. − Сказка о женщине с пирожками из человечьего мяса. Она ходит по городам и угощает детей бедняков, чтобы потом их имели право утащить людоеды. Вам разве ее в детстве не рассказывали?
− Чтобы дети не брали еду у незнакомцев, − вспомнил я. − Но все это выдумки, какое отношение они имеют к нашей цели?
Хольд вытащил из холщевой сумки потрепанную книгу и начал ее листать.
− Реальные события часто перерождаются через века в виде сказок. Где-то такое вполне имело место быть. Брат Ойла, скажи, человек может стать зримым для шишигари, если отведает плоти себе подобных?
− Вполне. Человечина любимое блюдо для тварей за гранью. Но мы не можем полагаться на чьи-то выдумки. Детенок не доживет до рассвета, если не придумаем способ, как его вытащить.
Мальчику становилось хуже. Он утопал в тенях, высасывавших из него жизненные силы. Его тянуло туда, вниз, через толщу вязкой воды, куда не пробивались солнечные лучи. Даже раскаленный добела очаг в соседней комнатке не смягчал ледяного дыхания, клубами пара вырывавшегося из его рта. Он уходил…
Внезапно забежала мать. В ее юбку кутался крохотный напуганный домовой. Трясущимися руками она поставила у двери лик Ярило, так чтобы он был обращен к больному. Скользнув взглядом по ее обеспокоенному лицу, я вдруг понял, что она не видит ровным счетом ничего из того, что видели мы.
Ни теней, окружавших кровать, ни мерцавший зеленым пламенем фонарь. Ни своего первенца превращающегося в хрупкую фигурку, наполненную талой водой. Она не переступала за грань. И могла узреть лишь странных людей в серых плащах, которые шептались над ее ослабевшим сыном.
Мы словно находились за необозримой стороной зеркального отражения.
− Что-нибудь нашел, братец Хольд? − спросил Ойла, кружась вокруг постели больного не хуже тени. Он то и дело ощупывал ему лоб, задирал веки, считал удары сердца по шее.