Анна Чарова – Миллениум. Часть 2 (страница 4)

— Я просила Севу ничего оттуда не привозить, — отчеканила она. — Алена, выброси, пожалуйста, колбасу и остальное.

— Жалко, — ответила я и повернулась к ней, готовая принять бой. — Думаешь, бабушка тебя отравит? Она если и волшебница, то добрая, и к тебе нормально относится.

Лицо матери оставалось невозмутимым, но взгляд налился свинцом.

— Я просила Севу ничего оттуда не нести в дом, — повторила она холодно. — теперь тебя прошу. Вынеси это за порог.

Ба, да она, оказывается, суеверная! Уверена, что бабушка может ее заколдовать, только по себе, видимо, судит. Ее взгляд остановился на моих расцарапанных плечах, загрубевших пальцах, сбитых коленках.

— Алена, ты посмотри на свои руки! Господи, а ногти…

Каждое ее слово отзывалось болью в черепной коробке, прибавилось глухое раздражение.

— Тебя на люди стыдно выпускать. Будешь сидеть дома, пока не отпаришь руки как следует. Это же надо, до такого себя довести!

Вспомнилось, как она хохотала несколько минут назад, как с этой Олей заигрывала, а для меня — вот этот тон бабки-перепелихи… Я ведь ничего не сделала, просто порог переступила. Как душевно было в Лунино, и как отвратительно здесь. Если бы я вернулась в себя восемнадцатилетнюю, то просто собрала бы вещи и ушла, перекантовалась у Тани, устроилась бы официанткой… А меня такую мелкую кто на работу возьмет? А деньги где-то брать нужно, потому что я в обносках хожу. И жить где-то нужно, пока такое место одно: эта квартира. К тому же нужно присматривать за Мариной и папой.

Мать делает пребывание с ней под одной крышей невозможным. Делала. Невозможной для меня прежней, и взрослой, и маленькой. Маленькая я так привыкла, что она на меня только ворчит, что воспринимала ее голос как фон.

Может, бабушка и правда так сильна, что мать ее боится, может, именно она пробудила меня, и все то, что было до поездки туда, я вспоминаю так, словно была заперта в стеклянном гробу и видела только тени, ощущала отголоски чувств. А потом стекло треснуло, и вот я-новая. Не та, что сбежала от мужа, не та, что пряталась от матери, теперь я не буду никуда бежать.

— Мама, за что ты меня ненавидишь? — спокойно спросила я, хотя отлично знала ответ.

Мать чуть чаем не подавилась, посмотрела на меня растерянно, но быстро взяла себя в руки.

— Что за глупости ты говоришь. Как можно ненавидеть своего ребенка? Я желаю тебе только добра.

Так же спокойно я продолжила:

— Ты ни разу в жизни меня не обняла, хотя обнимаешь Марину. Взять сегодня. Я приехала издалека, у меня болит голова и расцарапаны руки, ты не поздоровалась, не спросила, как дорога, ты увидела меня, переменилась в лице и начала ворчать и пилить. Вывод: я очень тебя раздражаю. Может, ты сама себе в этом не признаешься, да и мне не разобраться, почему так. Но если принять как данность, что я тебя бешу, но выгнать ты меня не можешь, давай сойдемся на том, что я буду меньше попадаться тебе на глаза и раздражать, а ты… ты просто не трогай меня. Представь, что меня нет.

Губы матери дрогнули.

— Ах ты неблагодарная дрянь. Да я из-за тебя… из-за… всего лишилась! Учу тебя, бездарную, время на тебя трачу, и такая благодарность?

Ее обида и возмущение были искренними. Она и правда считала, что жизнь на меня положила!

— Просто не трогай меня, — повторила я миролюбиво. — Я большая девочка, и все буду делать правильно, играть не брошу.

— Да ты… знала бы ты… видела бы, сколько я трачу и тратила на тебя времени! Чтобы человеком тебя сделать! Да, трудиться неприятно, иногда — больно. Да. Я понимаю, что в селе тебя по головке погладили, ты хвостом и завиляла, работать не надо, ничего делать не надо. Конечно, бабка теперь хорошая, а я плохая!

А ведь она живет в какой-то своей реальности! Ее рассуждения логичны и последовательны, и ведь не поспоришь. Только одного в этой реальности нет — искренности и любви. Она лжет себе! Умная взрослая женщина лжет себе, чтобы оправдать свою ненависть!

— Как подменили ребенка, — жаловалась мать мне на меня. — Как бес вселился!

— Просто позволь мне быть, — продолжала я, понимая, почему все время подчинялась: детский разум не мог опровергнуть ее доводы, она загоняла меня в ловушку, и даже сейчас почти загнала.

Мать молча схватила то, что я принесла, побросала в сумку, прошагала на балкон и выбросила ее с третьего этажа, как когда-то — котенка, которого я подарила себе на день рождения. Я встала, чтобы рвануть на улицу и спасти гостинцы — варенье наверняка разбилось, но столкнулась с матерью нос к носу, уставилась в ее глаза…

И меня парализовало, начало засасывать в ее зрачки, словно я нематериальная, а потом оп! Скручиваясь от боли, я лежу на медицинском столе, и я — Алла Аркадьевна Литвинова. Идет песок, у меня почечная колика. Боль опоясывающая и такая сильная, что меня рвет желчью, скручивает, и врач-диагност, молодая совсем девчонка, ждет, когда успокоюсь, чтобы проверить почки, смазывает кожу, водит туда-сюда своим аппаратом, хмурится, глядя в экран, и говорит:

— Алла, вы знаете, что беременны?

Меня накрывает отчаяньем, потом отпускает. Ничего, еще один аборт, и все будет в порядке, я только после Мариночки отошла, вот уж сложный ребенок.

— Нет, — коротко отвечаю я, уверенная, что срок небольшой, все будет быстро, правда, дорого.

Мне хватит Марины, совершенно не понравилось быть беременной, а потом худеть.

— Как не знаете? Срок уже большой, вон, сердечко бьется. — Узистка улыбнулась. — У вас будет девочка.

— Как — срок большой? — воскликнула я, аж колика прошла. — У меня шли месячные! Я ходила к врачу, лечила воспаление… И что, аборт поздно?

Слезы сдавили горло. Только не сейчас! Пожалуйста, не сейчас! Ничего, выкручусь, сделаю искусственные роды, избавлюсь от плода. Дышать! Глубоко дышать, успокоиться!

Следующий кадр — я-она в кабинете врача, худой рыжей женщины лет пятидесяти.

— Сразу два противопоказания: полное предлежание плаценты и неправильное положение плода. Вы можете умереть.

Выхожу на ватных ногах, держась за стену. Проклятая паразитка всеми силами цепляется за жизнь. Ну не может такое быть! Не может быть просто так, без стороннего вмешательства. Сначала месячные, потом предлежание это… И ведь никаких симптомов беременности! Ни отеков, ни тошноты, даже грудь не болела! Вот как тут не поверить в высшие силы⁈ Точно свекровь шепчет в свое норе, отводит от плода смерть. Чует, старая зараза, что Мариночка Костина.

Дальше — будто нарезка воспоминаний, как мать пыталась от меня избавиться и как мучилась. Ничего не помогало. Она не от чувства вины меня родила — она всеми силами пыталась меня убить, не получилось. Будто и правда за меня вступился кто-то свыше.

Мать носила тяжести, принимала горячую ванну, хотела наглотаться окситоцина — побоялась, поверила врачам, что и вправду опасно. К последнему триместру плацента поднялась, и мать благополучно разродилась.

Пару секунд я висела в темноте. Подобное я подозревала, но и предположить не могла, что можно заставить родить ребенка насильно! С самого первого дня она искренне меня не хотела, я даже вину почувствовала перед ней и, когда меня вытолкнуло назад, я обнаружила себя, смотрящей матери в глаза, преисполненной ее чувствами. Повинуясь порыву, я не удержалась, обняла ее.

Потом сразу же отстранилась, схватила на кухне полотенце и убежала спасать бабушкины гостинцы.

Разбилось малиновое варенье, две другие баночки остались целыми.

А я, дурочка, всю жизнь пыталась ей доказать, что хорошая, старалась заслужить любовь, а вон оно как. Имею ли я право винить ее?

И что произошло на самом деле: стечение обстоятельств, или бабушка захотела, чтобы у ее сына был ребенок, и вмешалась?

Вытерев сумку, я отошла в парк, села на скамейку, переваривая услышанное. Если и правда вмешалась бабушка, то по отношению к матери это несправедливо, это получается… как же говорят феминистки… репродуктивное насилие, вот.

Интересно, узнаю я когда-нибудь, как оно было на самом деле? Нет, бабушка не могла так поступить. Высшие силы? Я верю скорее в ноосферу и математику. Но как же греет мысль, что сами высшие силы вступились за меня!

И куда мне податься? Домой совершенно не хочется. Пойду, пожалуй, к Танюшке, расскажу часть правды про «Курск», и вместе подумаем, что с этим делать. Заодно, может, отвлекусь.

Глава 3

Девять шагов до заветной двери

Лестница в Танином доме напоминала пожарную, была такой же крутой. Мне с единственной сумкой неудобно, а как же люди тут живут? Каждый день ходят и мебель умудряются таскать, как-то у них появляются в комнатах кровати и шкафы. И ведь я-нынешняя тут не в первый раз, но теперь ощущения странные, как будто иду прощаться со смертельно больным.

Я подошла к двери Таниной квартиры, поставила сумку у стенки и постучала нашим фирменным стуком. Послышались приближающиеся шаги, дверь отворилась, и уже через секунду подруга висела у меня на шее и пищала от счастья.

— Мы…! — Она осеклась, но я-то знала, что она хотела меня назвать Мышью. — Аленка! Ура! Ты вернулась! Соскучилась смертельно! У меня столько новостей!

И тут ее взгляд упал на мою сумку. Отстранившись, она обеспокоенно спросила:

— Э-э-э, мать…Тебя что, это… Из дома поперли? Что за баулы?

Я решила подыграть и сделала несчастный вид.

— Приютишь бомжиху?