Анна Чарова – Магия страсти (СИ) (страница 53)

Точно! Тут же справедливый мир, счастья и горя — всем поровну. Если в начале жизни человек страдает, то потом ему воздается.

— А вот мне интересно, — не сдержалась я. — Если человек совершил злодейство, уверенный, что он прав? Что ему будет? Настигнет расплата?

Эд вскинул брови и наморщил лоб.

— Хммм… Такие вопросы обычно дети задают. Я не Спящий, и мне ответить сложно.

— Счастье нужно заработать, — сказала я. — Выстрадать. Если не знаешь горя, не сможешь оценить счастья. Говорят, что я была злобным и глубоко несчастным человеком, и знаешь, эти дни с тобой, наверное, стоят тех слез. «Наверное» — потому что не помню своих страданий.

Он опять сорвал стебелек, провел им по моему лбу, носу, губам, было приятно и щекотно — я закрыла глаза, улыбнулась. Эд погладил меня по щеке, надавил на губы, его пальцы скользнули по шее, груди, бокам… Незаметно потянули за поясок, я улыбнулась еще шире, но не стала открывать глаз. Вопреки ожиданиям, он сначала расплел мои косы и только потом снял верхнее платье, сорочку, и я осталась перед ним нагая, посеребренная лунным светом.

— Ты — совершенство, — выдохнул он, ужалил в пупок и сразу же отстранился, припал к губам.

Необузданная страсть поутихла, мы любили друг друга неторопливо, нежно, стараясь запомнить и впитать каждое прикосновение. Больше всего грела мысль, что Эд не бросил меня, хотя его обязательства передо мной закончились.

Счастливые и опустошенные, мы обнялись, я замерла, прижавшись ухом к груди Эда. Шелестели листья, колышимые серебряным ветром, в траве наперебой стрекотали кузнечики, вдалеке протяжно, на одной ноте стенала ночная птица, но все звуки заглушал стук сердца любимого человека: тук-тук, тук-тук… Тик-так, тик-так — отсчитывает время метроном, мир теплый и безопасный, как материнская утроба, и минуты не вытекают из нас — бегут по кругу.

Эд проснулся первым, сквозь сон, не открывая глаз, с его помощью я надела оба платья, и он отнес меня в кибитку, где мы снова провалились в сон.

Видимо, еще не рассвело, потому что в кибитке было темно, но ни Эда, ни Арлито под боком не обнаружилось. На коленях я подошла к выходу, собралась отогнуть полог, но услышала голос Эда:

— Понимаешь, для меня это уже не важно. Если думаешь, что я жонглирую словами, то ты ошибаешься. Я правда ради нее готов жизнь отдать.

Улыбаясь, я глянула в щель между пологом и основной частью кибитки: Эд что-то жарил над костром, сидя на корточках, Арлито стоял ко мне спиной, заведя руки за спину. Небо затянуло серое покрывало туч.

— Еще как понимаю, — сказал маг после недолгих размышлений. — Я прожил почти девяносто лет и кое-чему научился. Сейчас ты можешь мне не поверить, но я знаю, что прав. Все, что делает человек, рано или поздно превращается в пыль. Чувства погибают быстрее всего, ведь им даже пылью не стать. Сейчас ты чувствуешь, что любишь ее, и искренен в своих порывах, но уверен ли, что через месяц или год ничего не изменится?

Несколько дней назад я то же самое говорила Ларсо, когда он предлагал мне убежать на острова, теперь же готова была отречься от своих слов, хотя в глубине души понимала: они — правда.

— Ты вернешься домой, обнимешь детей и передумаешь, а мне ее потом выхаживать…

Спасибо, Арлито, за заботу, но все равно — зачем так делать? Зачем портить сказку? Я не претендую на Эда, я претендую на сказку! Потому пришлось громко чихать, шумно копошиться и покидать кибитку. Мужчины, естественно, замолчали. Презрительная ухмылка сошла с лица Эда, теперь он улыбался открыто и искренне.

— Славное утро, моя радость! Иди сюда.

— И вам — славное. С большим удовольствием я умылась бы. Кто-нибудь видел поблизости ручей?

— Идем, покажу.

Эд направился ко мне, Арлито посмотрел на него с такой тоской, что мне сделалось не по себе. Что это с ним? Спрашивать я, конечно же, не стала, взяла Эда под руку.

Родник вытекал из-под кряжистого дуба с натруженными, узловатыми ветвями.

— Как в сказке, — проговорила я, глядя на свое отражение в кристально чистой воде, присела, зачерпнула ее горстями, напилась, потом умылась. Обернувшись, не обнаружила Эда поблизости и разделась.

Когда я закончила и уже облачилась в одежду, Эд подошел ко мне с видом заговорщика, разжал кулак: пока я мылась, он собрал для меня землянику и теперь самозабвенно по одной скармливал мне ягоды, находя в процессе только ему понятную эстетику. Вскоре мы поменялись ролями, теперь я его кормила. Когда ягоды закончились, сказала:

— Пара дней прошло, а уже с руки ест!

Эд вскинул бровь, хищно облизнулся:

— Что? А ну, иди сюда!

Мотнув головой, я зашагала прочь, он настиг меня в два прыжка, подхватил, перекинул через плечо — мир перевернулся с ног на голову — и понес к кибитке:

— Теперь ты будешь есть только с руки и никак иначе, я тебя похищаю.

— Согласна! — крикнула я. — Только спасибо тебе скажу.

Увидев нас, Арлито грустно улыбнулся и проворчал:

— Хватит дурачиться! Как дети малые! Сегодня нам надо проехать город Рейлле. Вианта, или тебе уже не нужно в орден Справедливости?

Эд поставил меня на ноги — я покачнулась и проговорила:

— Вот теперь верю, что тебе девяносто лет, все бурчишь, бурчишь. Мы едем дальше, как будто у нас есть выбор.

Выбор у меня, конечно же, был: пойти за Эдом, поселиться в какой-нибудь избе, где он будет меня навещать, и я нарожаю ему дюжину бастардов. Но зачем жертвовать всем, когда можно вернуть свое княжество, а потом помириться с Единством Трех, где Фредерики во главе? Тогда я буду с Эдом на равных. Что поделать, нам придется встречаться тайно, как Дарьелю и Саяни… При мысли о ней защемило сердце. Все-таки я успела к ней привязаться и с ее смертью будто бы осиротела: она заменила мне мать, которая напоминала о себе только на Новый год и мой день рождения.

Пока мы с Эдом завтракали, Арлито наставлял нас. Забавно, но старец в теле мальчишки умел быть убедительным.

— Вокруг этого города — непроходимая топь и леса, все дороги сходятся в Рейлле, его никак не объехать даже летом. Потому надо быть осторожными. Вианта, ты сидишь в повозке и не высовываешься, мы с Ледааром пополняем запасы еды, слушаем, о чем люди говорят, и пытаемся понять, стоит ли ждать врагов.

Эд сел у прогоревшего костра и принялся вертеть в руках нож — из тех, что мы забрали у стражников, парализованных Арлито. Подумав немного, он засыпал кострище землей и отправился запрягать коня в телегу. Огник, пасшийся в стороне, поднял голову, понял, что его свободе ничего не угрожает, и продолжил щипать траву, обмахиваясь хвостом.

— Ледаар, как думаешь, тебя могут узнать в Рейлле? — спросил Арлито.

— Я там бывал проездом два раза, так что вряд ли, — ответил Эд, проверяя, плотно ли прилегает хомут. — Но там могут быть люди, которые знали меня раньше.

— То же я могу сказать про себя. — Арлито залез в повозку и помог мне. — Придется опять колдовать. — Он вздохнул, сцепил руки в замок, меж его бровей залегла глубокая складка.

Пока он трудился, я объяснила Эду, как себя вести, когда работает заклинание, он кивнул, повязал на голову кожаный ремешок, растрепал волосы, сел на козлы. Одной рукой он держал поводья, второй достал из кармана флейту и принялся играть.

Закончив колдовать, Арлито уселся рядом с Эдом и начал орать песни противным подростковым голосом, одна я, не знающая слов, осталась не у дел, но меня это не расстраивало, напротив, веселило, потому что мое безумие оказалось заразным, и девяностолетний маг, и уважаемый князь раскрепостились.

Жаль, роялей в этом мире не придумали. Если все получится, как я хочу, попытаюсь создать рояль. Слышишь, Незваный? Я научу их делать не порох и ружья, а рояли и скрипки!

Или мне показалось, или я услышала смешок.

Глава 16

Счастье с привкусом разлуки

Около часа мы тряслись на узкой, изрытой ухабами грунтовке, и я мысленно молилась, чтобы не начался ливень, тогда мы попросту увязнем. Моя алогичная часть, напротив, молила небеса пролиться дождем, ведь тогда мы остановимся, и я украду у судьбы еще пару дней счастья, а если повезет, то целую неделю.

Как говорил слепой пророк: «Долгий, долгий путь, радость и боль».

Вскоре наша дорога влилась в настоящее средневековое шоссе, где запросто могли разъехаться три телеги. Пока Арлито и Эд веселились и наслаждались панорамным обзором, я наблюдала за происходящим в щель полога. Лес уступил место пахотным землям, чередующимся с болотами, где то тут, то там торчали покосившиеся стволы деревьев — черные, будто обгорелые, изредка попадались словно сбившиеся в стаи напуганные осины.

Нас обогнали два всадника в кожаном коричневом одеянии и даже не обернулись. Мы поравнялись с открытой повозкой, запряженной мулом. Управлял телегой крестьянин с голым торсом, в широкополой матерчатой шляпе. На мешках тряслись трое его босоногих детишек: девочка лет тринадцати и два мальчишки помладше. Погонщик даже не посмотрел на нас, когда мы пошли на обгон, зато младший сын с чумазой мордахой, засев за мешками, показал Эду язык.

Когда повозка въехала на верх каменного моста, перекинувшегося через реку коромыслом, взору открылся город. Издали он напоминал деревянный ящик, сбитый из тончайших досок, окруженный частоколом и глубоким рвом.

Ненадолго мы съехали с дороги, чтобы Эд примотал лодыжку к бедру, превратившись в инвалида. Я заплела две косы, заколола их на голове, чтоб получился венок, как у статуи Свободы.