Анна Былинова – Ведро молока от измены (страница 3)

«Все вы должны знать», – прям с нажимом сказала. А с чего бы? Не на почте же моя мать сидит. Логичнее ведь работника почты спросить. Так я и сказала:

– У Виталинки спросить надо.

Виталинка, – женщина лет сорока, уж как двадцать лет работница почты.

– У–у–у, когда только эту пигалицу уволють, – тихо проговорила баба Шура и, завидев Виталину, топчущуюся у самолета, довольно вежливо спросила: – Виталиночка, золотце, пензию привезли?

– Привезли, баб Шур, привезли! – приветливо ответила Виталина.

Зачем увольнять такую прелестную работницу я у бабы Шуры не стала спрашивать. Ясно, что старушка недолюбливает женщину, а ввиду того, что та ей раз в месяц пенсию выдаёт, потому и учтива с ней. Вообще, чтобы кого-то уволить, в деревне причины не нужны. Народ устаёт жить в долгом застое, когда ничего не случается, потому душа требует перемен, бунтов, революций и громких увольнений. Никуда от этого не уйти.

– Слыхала, какое у нас чэпэ случилось? – спросила Ксюнька. Я кивнула, – слыхала.

Ксюнька покачала головой, поцокала языком:

– Ой, не дай бог, не дай бог. Так живешь с мужиком, а он тя раз – и пришибет.

Тетка Маша Шамова – полная женщина с улыбчивым, веселым лицом, красиво качнула головой и громко сказала:

– Тебя – то пришибить – ишо постараться надо!

Все снова дружно прыснули, и даже Ксюнька захихикала, поглядывая на женщин одобрительно. Любит Ксюнька, когда ее силу упоминают.

– Поехали уж, – обмахивая себя платочком, устало сказала ещё одна женщина, имя которой я не помню.

Наконец, Семен Курочкин – белобрысый и конопатый тракторист, кинул в телегу два почтовых мешка, залез в кабину трактора и, дождавшись, когда Виталина усядется, тронулся с места. Трактор, ворча, как огромный жук, пополз по кочковатому полю.

Поплыли мимо луга, нарядный березовый лес. Воздух сладко пах разнотравьем, синь неба ласкала глаза. Легкий ветерок играл с моими волосами, и вроде бы радоваться надо, что наконец-то дома. Вроде улыбаться надо, глядя на знакомые лица, а мне не радовалось, не улыбалось. Нужно было время, чтобы примириться со смертью подруги.

Женщины в телеге переговаривались, предполагали, какая нынче картошка уродится, ведь дождей нынче мало. Баба Шура пожаловалась на то, что огурцы у нее не хотят плодиться, и вообще она опасается, что грибов по осени не сто́ит ждать. Ей возражали. Разговор катился будничный, деревенский, неспешный, как перекатываются камешки в ручейке. Это потом по два-три человека в своих домах будут с тихим удовольствием перемывать косточки семье Кантимировых, рассуждать, почему Костик убил свою ненаглядную. Эти разговоры никто не несет в массы. Не принято.

Виталина дотронулась до меня и тихо, чтоб другие женщины не услышали, сказала:

– Соболезную тебе. Держись.

Я благодарно посмотрела на нее и улыбнулась. Она знала, что мы со Светкой дружили. Хороший человек – Виталина. Чуткий.

У почты ее высадили, и половина деревенских женщин высадились вместе с ней. Сейчас они наперебой будут выпрашивать у Виталины, чтоб выдала им деньги без очереди, Виталина будет ругаться с ними, сетовать на то, что ей надо сначала документы посмотреть, накладные всякие, деньги пересчитать, а уж потом можно будет выдавать. Женщины усядутся на крыльце, будут сидеть до победного, пока Виталина, наконец, не распахнет двери святая святых и не пригласит забирать пенсию и пособия.

Папина голова выглядывала из-за калитки. Еще издалека было видно, что он улыбается. Невысокий и плотный, с полностью поседевшей головой мой папа славился в деревне добродушием и еще тем, что любил со своей техникой в гараже возиться. То ниву свою разбирает, то трактору все шестеренки осматривает. Что-то все промывает, вытирает, чинит. Местные мужики любят бывать у папы. Вопреки распространенному стереотипу, что мужики в гаражах за воротник закладывают, папа всегда выходил оттуда трезвым и другим мужикам не позволял выпивать в его гараже. Так что, если какая женщина хватится своего мужа и узнает, что он у моего папы, у Петро, то вмиг успокаивается. Знает, что с Петро ее муж трезвым будет.

– А я чувствовал, доча. Снилась ты мне накануне, будто верхом на корове во двор въезжаешь, я проснулся, думаю: что за сон? А вот что сон значил, вот что он предвещал. Ну здравствуй, родная моя!

Интересно, почему это в папином сне я на корове во двор въехала? Уж лучше бы на ламборгини.

Папа, улыбаясь, вышел за калитку, подал мне руки и я, как маленькая, прыгнула в его объятия.

– Здравствуй, папуля!

Пока мы с папой обнимались, Сема – тракторист спустил мой чемодан на землю.

Когда мы после долгого отсутствия приезжаем в свой отчий дом, то первым делом нас встречает родной запах.

В доме пахло пирогом с мясом, который мама делает каждую неделю. С этим теплым ароматом мешался запах свежей извести. Мама очень любит подбеливать печку.

«Пахнет известка больно хорошо! – говорит она, – Была б моя воля, каждый день бы побелку устраивала». Но стены и печь и так все время сияли белоснежной чистотой, потому каждый день, увы, побелку не устроишь.

– Ну садись, доча. Сейчас потчевать тебя буду, – Папа громко загремел чайником, посудой. На столе появился надрезанный мясной пирог, сметана, крынка молока. – Чего же не предупредила, что приедешь? Мы бы курицу закололи, запеканку бы сделали!

– Все нормально, пап. Я так – чаю попью с пирогом.

Пока мы с папой чаю напились, приехала мама. Снова обняла меня, села за стол и принялась неспешно рассказывать о произошедшем «чэпэ».

Во дворе Кантимировых стоят два дома напротив друг друга. Один старый, а второй новый, построенный покойным отцом Светки. Тот был мужиком дальновидным, знал, что когда-нибудь Светка жениха приведет в дом, а там и дети пойдут, потому заблаговременно начал расширяться. Выкупил соседний участок, там хибарка чья-то стояла никому не нужная, потому покупка стоила три копейки. Снёс эту хибару и поставил новый дом. Через пару лет он умер, а еще через пару Светка привела в дом Костика. С тех пор в новом доме жили Света с мужем и сыном, а в старом – Наталья Степановна Плетнева. Вечером она пошла в коровник доить корову и обнаружила свою дочь мертвой. И сразу поняла, что ее дочь убил Костя.

– Тихий, тихий, а вон че натворил. Изверг. Это же надо так – утопить в ведре с молоком. Какой ужас! – Мама покачала головой. – Его участковый наш, Петя, у себя в будке держит. Петя говорит, что Костя сначала кричал, что не убивал Свету, а теперь отмалчивается. Ой, в общем, дурдом.

Я не верила, что Костя может убить Свету и потому сразу сказала:

– Это не он. Зачем ему это надо?

– А мне откуда знать? – сказала мама. – Чужая душа потемки. Кто их знает, что у них там было… Следствие разберется.

После обеда я решила навестить Наталью Степановну, маму моей покойной подруги. Переодевшись в темную майку и темные джинсы, я вышла на широкую нашу улицу. В тени заборов лежали утомленные жарой собаки. Завидев меня, они лениво гавкали, но, видя, что я не обращаю на них внимания, клали свои лохматые головы обратно на землю и прикрывали глаза. С деревенскими собаками так и надо себя вести – спокойно и невозмутимо, тогда они будут принимать тебя за свою. Ну, то есть, за местную.

Окна в домах на нашей улице были распахнуты, в них колыхались белоснежные и голубенькие тюли. На подоконниках виднелись горшки с цветами. Тут и там за заборами слышалась беззлобная перебранка мужиков, снующих по хозяйству в своих дворах. Мимо меня пронеслись мальчишки на велосипедах и скрылись под кантимировским бугром – на речку поехали.

Наталья Степановна встретила меня со скорбно поджатыми губами и в траурном черном платье. Светка у нее была единственным ребенком. По двору ходили люди, с "задов" (задний двор) раздавались голоса. Сын Светки семилетний Васютка, худенький темноволосый мальчик с зелеными глазами, сидел у поленницы и ковырял палочкой землю. Всеми забытый. Я подошла к нему, дотронулась до плечика мальчика.

– Здравствуй, Вася, – тихо сказала я.

Вася поднял на меня свои изумрудные глаза:

– Здрасте, теть Глаша.

– Чего делаешь?

Васька покосился на бабушку, которая стояла чуть поодаль, прижимая сухонькие кулачки к груди.

– Бабушка меня не пускает поиграть, говорит что-то с мамой случилось, и мне нельзя никуда выходить из дома. – пожаловался он.

Сзади раздались сдержанные рыдания. Наталья Степановна. Я обернулась к ней и сказала:

– Может быть, Васю к моим родителям отправить? Чего он тут… – Обведя взглядом людей, я кивнула на Васю, давая понять женщине, что мальчику тут нечего делать.

– И верно, – согласилась Наталья. – Иди, сыночек, домой к тете Глаше. Иди, там дедушка Петро, иди родимый. – она легонько подтолкнула мальчика в калитку.

До нашего дома отсюда было недалеко, мы жили от Кантимировских за три дома вверх по улице.

После того как мальчик ушел, я отправилась на задний двор. Приезжий следователь и участковый Петя тихо переговаривались, стоя внутри коровника. Следователь распоряжался привести в дом потерпевшей всех свидетелей, Петя кивал. Увидев меня, Петя махнул мне, мол, привет. Я не стала подходить к нему, чтобы не мешать следственным мероприятиям.

Я подошла к калитке заднего двора, открыла ее и вышла на улицу. Дом Кантимировских стоял на бугре, сразу за двором начинался пологий спуск на поле, а дальше, вдалеке виднелась березовая роща, затем река, где мы со Светкой в детстве купались, и где сейчас купаются все деревенские жители. Под бугром, пощипывая траву, ходили стреноженные лошади. Скотине не давали пастись так близко. Издавна пастухи по утрам сгоняли скот за реку, а вечером гнали обратно в деревню. А поле под Кантимировским двором всегда предназначалось трудовым лошадям, которых никто не отпускал пастись за рекой, поскольку мало кому хочется каждый день ходить за конем в такую даль.