Анна Былинова – Смерть со вкусом молока (страница 2)

Вечером того же дня я вылетела из Шереметьева в Иркутск.

В Иркутске я переночевала, а утром отправилась на автовокзал, откуда уходили автобусы в районы.

Дорога выдалась ужасной. Не в том смысле, что сама дорога. Дорога-то как раз была хорошей – недавно асфальт новый положили, потому ехалось бы вполне прекрасно, если бы не одно жирное "но": все дело было в том, что водитель уж очень сильно любил музыку, да и вдобавок этот меломан оказался еще и полуглухим. А я, дура, впереди села, прямо под колонки. Шторочки, рюшечки и все восемь часов дороги над моим ухом хрипели про арестантов и небо в клеточку. Ну вкус у водителя более чем банальный.

Я сначала засунула наушники в уши, чтобы слушать свою музыку, но водительский шансон все равно прорывался сквозь мои нежные девичьи мелодии, потому наушники пришлось снять. Я стала смотреть в окно и размышлять на тему перемещения во времени. Какое это имеет отношение к к маршрутке и шансону? А такое, что фильм 1985 года "Машина времени" мне уже не кажется фантастическим, поскольку чем дальше ты уезжаешь от столицы, тем больше время сдвигается назад. Если в Москве две тысячи двадцать пятый год, то в сибирской глубинке только две тысячи пятнадцатый.

Вышла я с чумной и распухшей головой. Не знаю, надо в суд подавать на таких людей. Это возмутительно, когда несколько часов подряд твои уши подвергаются изощрённой пытке.

С районного автовокзала я отправилась в гостиницу, а утром на такси поехала в местный аэропорт.

Аэропорт встречал меня одноэтажным зданием с красной табличкой «аэропорт», внутри – окошечком, под названием «касса», и в окошечке – той самой теткой с химической завивкой на голове и недовольным лицом, какую можно встретить во всевозможных кассах глухих деревень.

– Что хотели? – недовольно спросила она, когда я постучалась по выкрашенному синей краской окну. Я на миг даже растерялась. Действительно, что же я хотела на кассе аэропорта? Набрав побольше воздуха в грудь, я выпалила:

– Один билет, пожалуйста, до «Куропаткино».

– Один? – процедила она. Я кивнула, – да. Тетка тяжело вздохнула и поджала губы. Считывая информацию по ее лицу, я напряглась: что же я не так сказала?

Смотрим мы друг другу в глаза. Одна секунда, две, и кассирша, не выдержав нашего «зрительного поединка», рявкнула:

– Чего стоим? Паспорт на стол!..

Короче, покупка билета стоила мне одного седого волоса на моей рыжей голове.

Пара часов ожидания у выкрашенных стен, потому что даже лавочек в аэропорту не было, а потом в зал зашел дяденька, сильно похожий на капитана, и распорядился:

– Так, дорогие пассажиры! Сумки берем, и марш на посадку!

Да-да, никакой ленты для транспортировки багажа тут нет и вряд ли предвидится. Мы свои сумки похватали, бросились на выход, чтоб успеть место себе в самолете занять, потому что бывали случаи, когда кассирша продавала больше билетов, чем мест в самолете. Бывало, что кто-то летел стоя на полу или сидя на собственной сумке.

Значит, сели мы в самолет. В маленький такой, куда всего пятнадцать человек вмещается. Мест, слава богу, всем хватило. Примостилась я на твердое сидение, и пока пилоты самолет заводили, разглядывала пассажиров. Лица в основном все были знакомые, кроме одного дяденьки. Этот серый лицом мужчина в сером пиджаке выглядел неприятно. Он морщился, прятал лицо в ладони, словно брезговал здесь находиться. Хотя потом я подумала, что он, наверное, просто боится летать. Один мальчик был почему-то в противогазе. Как только мы взлетели, дети на пол попадали и блевать начали. Жара, резкий запах рвоты, самолет болтает, как бочку в море. Я прижала к лицу платок и старалась дышать медленнее. Через некоторое время мальчик, который был в противогазе (что он в нем делал?) снял его и явил красное распаренное лицо. Вдохнув теплый и вонючий воздух, он скривился, выпучил глаза и тут его тоже начало рвать. Не помог противогаз. Если он вообще мог помочь.

Я отвернулась к круглому иллюминатору и, чтобы меня тоже не стошнило, принялась разглядывать землю. Летели мы невысоко, около тысячи метров в высоту, и потому перед моим взором открывались волнистые горы, изгибы реки, глаза синих озер, – в общем, вся эта таежная красота!

Прилетели, значит, вылезли из самолета на свет божий, вдохнули полной грудью свежий, чистый деревенский воздух. Солнышко сияет, вдалеке серебрится река, еще дальше волнами горы синеют, и такой простор перед глазами, такая благодать! Мне так хорошо вдруг стало, что прям жить захотелось!

Смотрю, люд деревенский с глазами любопытными к самолету идет. Чуть поодаль трактор стоит с телегой. В телеге женщины сидят, семечки щелкают, тоже заинтересованно в нашу сторону смотрят. Ребятишки, как воробьи на заборе давеча сидевшие, все попрыгали на землю, к самолету подбежали: кто шасси разглядывать сразу, кто уже в салон полез, кто на крыло запрыгнуть старается. Дед какой-то – шасть – парнишку за ухо и на землю. Орет мальчик, обидно ему, но на крыло больше не рискует залезть.

В русской глубинке ведь как, – прилетел самолет, почту, пенсию привез – большое событие на селе.

Гляжу, папина нива стоит, а рядом мама. Меня увидела, руками всплеснула, словно призрак я. Ну не удивительно, я ведь ничего не сказала родителям о своем приезде, хотела сюрприз устроить.

– Доченька моя! Родная! А я гляжу – ты выходишь из самолета, думаю, ну все, крыша моя поехала! Хоспаде, радость-то какая! – воскликнула она, подойдя ко мне. Обнялись мы с мамой, расцеловались.

– Я хотела вам с папой сюрприз устроить, – улыбнулась я.

Мама погладила меня по голове. Ласково улыбаясь, она сказала:

– Удался твой сюрприз, солнышко мое!

Я огляделась и спросила:

– А чего это ты, мама, в аэропорт приехала? Ждала кого-то?

Мама отпустила меня, вдруг посерьезнела и ответила:

– Так следователь же прилетел. А я, как глава администрации, обязана встретить.

– Следователь? А что случилось?

– Ой, ты же не знаешь, – голос мамы дрогнул. – Вчера подружку твою Светочку Кантимирову убили. Муж…

Я похолодела.

– Не может быть! Как так?

– Ну вот так, доченька. Потому вовремя ты… Как раз к похоронам поспела.

Глаза начало резать, к горлу подкатил ком. Светка, Светка! Подружка моего счастливого детства. Как же так?

Глава 2. Смерть в ведре с молоком

Мама была при параде – на ней сидел светлый, легкий брючной костюм, рыжие волосы были уложены в высокую прическу. Она скороговоркой проговорила, что тело Светы нашла вчера вечером в коровнике ее мать – Наталья Степановна, и остальные подробности пообещала рассказать, как приедет домой. Потом она ласково мне улыбнулась и погладила по щеке.

– Ой, как же я рада, что ты, наконец, приехала, родная моя.

Я снова обняла ее.

– Я тоже рада, мамочка!

И я бы прям на плече ее разрыдалась от радости встречи, от грустного ее сообщения, но за ее спиной показался серый человек из самолета. Он растерянно озирался, ища глазами встречающих, хмурился от нестерпимо яркого солнца, мял пиджак, видимо, раздумывая, снимать его или нет.

– Мам, – я дернула подбородком в сторону человека, и мама обернулась. Ойкнула, шагнула к нему и официально поприветствовала:

– Здравствуйте, Иван Павлович, прошу, идёмте со мной. Участковый наш Петр подозреваемого охраняет, а я вас отвезу прямо туда.

Иван Павлович коротко кивнул.

– Доча, ты уж сама до дома доберись, а я скоро буду. – Мама снова улыбнулась мне, затем села в папину ниву, а мне пришлось с чемоданом в телегу влезать.

Поздоровалась я с женщинами, сидевшими в телеге, обнялась. Баба Шура Клопова носом зашмыгала, меня увидев, но быстро успокоилась, подслеповатыми черными глазами наблюдая за тем, как грузчики самолёт разгружают.

За глаза бабу Шуру кличут «Клопихой», побаиваются, поскольку в нашей деревне она занимает «вакансию» местной колдуньи. В каждой деревне есть своя колдунья. Подробнее о том, на чем она специализировалась, я еще расскажу.

Улыбались женщины, посмеивались, а сами так и стреляли глазами по сумочке моей от китайского Джорджа Армани. Надо сказать, хорошая у меня сумочка, настолько хорошая, что если бы оригинальная сумочка от Армани увидела эту подделку, то сама себя подделкой почувствовала и по швам бы от стыда разошлась. Разглядывали мои рваные джинсы, задерживались взглядом на смарт-часах. Ей-богу, будто зверушка я какая.

– А ты, стало быть, в Москве живешь? – спросила меня Ксюнька Куприянова, – женщина тридцати лет, довольно высокого роста, широкая в плечах и с большими мужскими ладонями.

– Живу, – растерянно ответила я. В голове у меня не выходил образ Светки.

– И что? Как там в Москве-то? – подхватила беседу востроглазая, маленькая Галка Рябинина, – бессменная продавщица в местном сельпо. По сути, коллега моя.

– СтоИт. Че ей будет? – ответила вместо меня тётка Маша Шамова и залилась хохотом, да таким задорным, что все женщины в телеге прыснули.

Смотрю я на них: они смеются, в бока друг друга толкают, и нет дела им до Светки, подружки моей.

– Пензию-то привезли? – подала голос баба Шура. – А? Глашка?

Глашка это я. Точнее, Аглая. Все меня в Москве Аглаей называют, и лишь только здесь я превращаюсь обратно в Глашку.

– Не знаю, баб Шур, – пожала я плечами.

Баба Шура недовольно зыркнула на меня и грубо сказала:

– Почто не знашь? Мать-то твоя в администрации сидит. Все вы должны знать.