Анна Боначина – Итальянское лето с клубничным ароматом (страница 36)
При звуке имени Чезаре у Присциллы все антенны повернулись в ту сторону, и в итоге она так и замерла у входа, едва перешагнув порог – прямо у занавеси из пластиковых полосок.
Сердце у нее разбивалось на куски, точно ваза из розового фарфора, с тем же безнадежным звуком.
Чезаре женат? У него трое детей? И кто та Бьянка, что написала ему сообщение?
Магнолия с новогодними гирляндами, аромат акации, бутылка «Сассикайи», его слова, его руки, его губы, тот первый поцелуй и все следующие…
Дни, которые они провели на вилле «Эдера», их ночи, ее работа, откровенность, смех, взгляды, доверие, мечты.
Все это.
И все это сейчас жалкой кучкой лежало на полу бара Аниты, прямо у ее ног в кроссовках.
Вот так просто. Почти беззвучно.
Присцилла попыталась сосредоточиться. А потом повернулась и вышла, не оборачиваясь.
Тем временем огонь, который как по волшебству зажегся в комнатке в высокой башне, больше не согревал. Теперь он сжигал все, безжалостно и без разбора.
Есть страдания, которые нельзя выразить словами.
Обычно это те же самые, которые в начале не проливаются слезами, как когда порежешь палец и должны пройти те три секунды неверия, прежде чем начнет ощущаться боль.
Такой была боль Присциллы. Немой и глухой.
И вот писательница закрылась на вилле и, не в силах поверить услышанному, села на диван с чашкой чая в руке.
Она не шевелилась, не плакала. Просто смотрела на чашку и чувствовала себя маленькой пустой скорлупкой. Если ей повезет, то она больше не испытает никаких эмоций, никогда. Но она знала, что это был только тот самый миг милосердного онемения, который предшествует самой сильной боли. Она знала, что в двух шагах ее ждет черная фигура, которая вскоре обхватит ее, лишая воздуха.
«Я хочу домой», – только и подумала Присцилла.
Но она сомневалась, что у нее хватит сил даже просто побросать вещи в чемодан и сесть на поезд. Не было сил бежать.
Поставив чашку на столик у дивана, она свернулась калачиком.
Она так и останется здесь и допишет роман. Закроется на вилле «Эдера», почти как Пенелопа.
Чезаре может катиться к дьяволу, попыталась сказать она, но нечто застрявшее между ребер, точно острая палка, осталось там и саднило как обещание того, что произойдет, когда черная фигура настигнет ее.
И когда она ее настигнет, все взорвется, так что сейчас, возможно, единственное, что она может сделать, – это не шевелиться и пытаться стать невидимой.
Так Присцилла и осталась лежать там, в тишине – проходили часы, но она их не замечала.
Утро перетекло в день, день в вечер, а вечер в ночь, и тогда Присцилла спряталась в покрывалах, не переодеваясь, глядя перед собой широко распахнутыми глазами, в ожидании, когда придет сон. А сон, как и почти все чудодейственное, запаздывал.
Уснула она, только когда почти наступило утро, а проснулась всего пару часов спустя, спрашивая себя, почему ей так плохо, и переживая один из тех ужасных моментов, когда боль просыпается раньше тебя. Потом она все вспомнила и так и осталась в кровати, не вставая, оглушенная отчаянием и ужасным прозрением: так вот кто такая Бьянка, женщина, которая спрашивала, когда Чезаре вернется. Жена. Это было так очевидно. А она не заметила. Вот если бы высветилось имя Ребекка[34], тогда бы это ее сразу насторожило.
А теперь Присцилла осталась одна, позволив очаровать себя магнолией в огоньках. Букетом из книг.
Тем взглядом Чезаре, который заставлял поверить, что она наконец для кого-то особенная, не такая, как все; взгляд, от которого она чувствовала себя так, как никогда прежде.
Все это было. И та бесконечная благодарность, затопившая ее в тот момент, когда она поверила, что нашла что-то потрясающее, – именно тогда, когда верить уже перестала. Это ее обмануло.
А теперь боль и разочарование разливались в ней липкой жидкостью, густой и черной. Она заполняла все внутри, и Присцилла уже с трудом дышала – и понимала, что чернота уже не уйдет. Ей придется жить с этим черным пятном внутри всю оставшуюся жизнь, а всему остальному остается лишь смириться и вечно выживать в его тени. И все потому, что она отвлеклась. Она поверила и доверилась.
Но больше она так не попадется. А она ведь должна была бы знать, именно она – что в жизни не бывает как в романе.
Тем временем прямо у калитки виллы «Эдера», то есть в нескольких шагах от домов Эльвиры и Аньезе, разразился спор.
Агата несколько раз звала Присциллу из сада виллы как днем накануне, так и утром, но та не подавала признаков жизни. Очень странно, думала Агата, потому что они же решили вместе участвовать в конкурсе тортов и согласились все время посвящать готовке. И вот у калитки виллы вместе с Агатой стояли Эльвира, Аньезе, Эвелина и Розамария.
Кларетта не смогла присоединиться по простой, но веской причине – ей нужно было следить за своей «Империей деликатесов». Утешать девушку, это, конечно, хорошо, но работа есть работа – пенсии она не признавала.
– Оставим ее, пусть, – предложила Эвелина. – Может, она спит.
– Но ведь уже десять часов! – возразила Аньезе, которая сама была на ногах уже часов пять.
– Ну, может, она из тех, кто пишет по ночам, а спит днем, вроде вампиров.
– Вот только днем мы обычно всегда видели ее где-то здесь, и мне кажется странным, что она не отвечает малышке, – не согласилась Аньезе.
Агата продолжала смотреть в сторону виллы. Что-то тут не так.
– Может, принесем ей немного прошутто и булочек? – предложила Эльвира. – Воспользуемся случаем, посмотрим, как она – как по мне, что-то здесь неладно. Она странная, но девочка права.
– Оставим ее в покое. Если вдруг не увидим ее до завтра, принесем ей один из пробных клубничных тортов для конкурса, – решила Розамария.
– Кстати о клубничных тортах, как у вас дела? – попробовала выяснить Аньезе.
– Ха, тебе лишь бы все разузнать, – подколола ее Эльвира, которая свой секретный ингредиент, кленовый сироп, никому раскрывать не собиралась.
– Кстати о конкурсе, у меня закончились дрожжи, – добавила Розамария. – Сейчас же пойду в магазин.
– А у меня ванилин, – поддержала ее Эвелина.
И на этом вся компания, отвлекшись на мысли о дрожжах и ванилине, рассыпалась как по щелчку пальцев.
Кроме Агаты, которая осталась у калитки, не сводя взгляда с виллы «Эдера», ничуть не убежденная.
Что там происходит?
А потом она услышала за спиной знакомый шум и хор голосов, который всегда предшествовал появлению Вирджинии и детей. И все они направлялись на виллу «Эдера».
Присцилла, впрочем, совсем не собиралась выходить. Она встала с кровати, сходила в душ и надела футболку с надписью «Сатана – мой спонсор». Постепенно боль уступала место гневу. Довольно страдать – злиться гораздо, гораздо лучше.
Она знала, что перемены ненадолго и что гнев и боль будут сменять друг друга волнами еще долгое, долгое время. Но это были драгоценные мгновения: они давали ей преимущество, позволяли дышать, пусть и недолго, до следующей волны страданий. В конечном счете она вообще перестанет что-либо чувствовать.
Мысль о том, чтобы выйти в деревню, ее беспокоила. А что, если она столкнется с Чезаре? Или даже просто с Этторе? Присцилла крепко сжала нож с пилкой, которым резала хлеб, чтобы намазать его «Нутеллой», лучшим утешителем тех, кто страдает из-за любви. Нет, она ни за что не выйдет. Закончит свою книгу затворницей, точно какая-нибудь писательница девятнадцатого века, из тех, что рождаются в сельском приходе, пишут пару романов или сборников стихов – которые потом беспардонно врываются в историю мировой литературы, – а сами умирают в тридцать восемь лет от какой-нибудь забытой болезни или зашив себе камни в юбку и бросившись в реку. Может, Аманда сможет занести ей немного продуктов. Или она попросит кого-нибудь из детей – в обмен на мороженое. Какой-нибудь способ выжить да найдется.
И, откусив кусочек своего бутерброда с «Нутеллой», она выглянула на террасу, откуда из сада прямо под ней доносился странный шум.
– Что вы там делаете? – спросила она Вирджинию с детьми, которые, абсолютно безопасно взобравшись друг на друга и вовсе не производя впечатления, что вот-вот упадут, тянулись к цветкам акации меж шипов.
– Прости, мы не хотели тебя беспокоить. Мы только возьмем несколько цветков акации. Для торта, помнишь? – ответила ей Вирджиния, которая держала на плечах Тобиа, набиравшего полные горсти цветков. А потом она присмотрелась к Присцилле: – Ты грустишь?
– Ти гъюстись? – поинтересовалась в свою очередь Маргарита, которая подняла подол платьица, чтобы положить туда добычу.
Присцилла кивнула, а Агата не сводила с нее глаз, молча отмечая боль, причину которой не понимала.
– А мы можем все равно взять цветы, даже если ты грустишь? – спросил Андреа, проявив небывалую эмпатию.
– Конечно, – снова кивнула Присцилла. И увидела магнолию, на которой так и осталась висеть новогодняя гирлянда с того вечера, случившегося, казалось, месяцы назад.
Но что же, в мире теперь нет ни одного безопасного места? – спросила она себя, тут же укрывшись в доме, ощутив новый приступ обжигающей боли.
К дьяволу Чезаре и его идеи как из романа. К дьяволу всех!
И она закрылась в доме, оставив удивленных детей снаружи.
Как странно тянется время, когда на душе грустно, и как пролетает, когда радостно. Присцилла чувствовала, как часы неумолимо сменяют друг друга, и ждала, когда же ярость снова придет на смену боли. Возможно, никогда.