Анна Берест – Почтовая открытка (страница 56)
И вот атеист Франсуа учит еврейку Мириам правильно креститься. Во имя Отца, Сына и Святого Духа, два пальца ко лбу, два пальца к сердцу, потом от плеча к плечу. Мириам повторяет этот жест несколько раз.
В рождественское утро, чтобы не прийти с пустыми руками к мадам Шабо, она идет собирать остролист в долину Эг-Брен. Малые Альпы белы от снега. Вдали что-то сверкнуло — ей кажется, это знак к возвращению мужа.
Перед тем как уйти вниз, в деревню, она оставляет Висенте записку у двери. Это так похоже на него — взять и явиться в канун Рождества. Он придет с горой подарков, как прекраснейший из волхвов. «Ключ на обычном месте, я у мадам Шабо. Иди к ней или жди меня дома».
Окоченевшими пальцами засовывает записку в дверь и уходит, по дороге повторяя «аминь», как учил ее Франсуа, четко произнося «а» и «минь», а не как говорят ашкеназы — «о-мейн».
Церковь полна народу, никто не обращает внимания на Мириам во время мессы — напрасно она волновалась. На выходе ее поджидает мадам Шабо, чтобы вместе идти домой. Священник приветствует вдову.
— Вы бы приходили ко мне почаще, мадам Шабо. Вот видите, — говорит он, указывая на Мириам, — сегодня вы показали пример. И следом за вами пришли другие…
— Позвольте вам ответить, господин кюре. Труд угоден Богу не меньше молитвы, — отвечает мадам Шабо и тянет Мириам прочь.
Священник отпускает их без единого возражения. Он знает, что вдова сама занимается и жатвой, и сбором фруктов, и продажей миндаля, и выпасом скота для получения мяса, молока и шерсти, и уходом за четырьмя лошадьми, которых она одалживает всем, кто нуждается. Ей недосуг посещать в церковь по воскресеньям, зато в деревне благодаря ей кормится не одна семья.
Мадам Шабо ведет Мириам в свой дом. Стол уже накрыт и застелен тремя белоснежными льняными скатертями, они лежат одна поверх другой, как свежие простыни на большой старинной кровати, потом их будут последовательно снимать. Средняя скатерть послужит для обеда на следующий день — эта трапеза будет целиком состоять из мясного. Нижняя скатерть будет использоваться для вечера двадцать пятого декабря — ужина из остатков. А на верхней скатерти красиво разложено то, что жители Прованса называют тринадцатью десертами сочельника.
Стоя украшен ветвями оливы и остролистом, это залог счастья. Три свечи в честь Святой Троицы горят рядом с зернами святой Варвары — блюдом с чечевицей, которую мадам Шабо проращивала на тарелке с четвертого декабря. Бобы раскрылись и взошли целой бородой сочных зеленых побегов. Хлеб разломлен на три части, одна доля Иисусу, другая — гостям и третья — нищему, она-будет храниться в шкафу, завернутая в тряпицу. Мириам помнит, что ее дедушка в начале киддуша тоже преломлял хлеб. А в вечер Песаха полагалось оставлять чашу для пророка Илии.
Тринадцать провансальских десертов стоят на тарелках вдоль всего стола.
— Смотрите хорошенько, такого нигде больше не увидите! — говорит мадам Шабо. — Это масло-хлёбка, пшеничная мука, которая пьет масло, как осел — воду в летний день.
Мириам вдыхает запах бриоши с флердоранжем, на тесте, желтом, как шмат сливочного масла, присыпанном коричневым сахаром.
— Бриошь никогда не режут ножом! Плохая примета, — объясняет мадам Шабо.
— К следующему году разоришься, — добавляет ее сын.
— Смотрите, Мириам, это наши «нищие».
Мадам Шабо с удовольствием демонстрирует провансальские традиции. На четырех тарелках разложены сухофрукты четырех цветов, это «нищие» — символы четырех религиозных орденов, давших обет нестяжательства. Плоды повторяют цвет их ряс. Финики с вырезанной на косточке буквой «О» в память о том, как удивилось Святое семейство, впервые попробовав этот плод.
— Если нет фиников, можно взять инжир и вложить в него лещинный орех.
— Это нуга для бедняков.
На девятой тарелке — дары разных времен года: красные плоды арбутуса и виноград, бриньольские сливы и груши, сваренные в вине. Не говоря уже о вердо, зеленой дыне, лежавшей в кладовке с осени, обязательно чуть сморщенной. А еще булочки, «ушки», репка с тмином и репка с анисом, хрустящее печенье с миндалем, молочные галеты, сухарики с кедровыми орешками.
Этот накрытый стол напоминает Мириам вечера Кипура в Палестине, когда со звуком шофара заканчивались десять страшных дней. К возвращению из синагоги их на столе ждал рулет с маком, а также хлебцы с творогом, которые ее дед Нахман любил есть с селедкой и запивать кофе со сливками.
— Так празднуют Рождество у вас в Париже? — восклицает мадам Шабо, видя, что Мириам унеслась мыслями куда-то далеко.
— Что вы, вовсе нет! — отвечает Мириам с улыбкой.
— Ая приготовила вам подарок! — говорит мадам Шабо в конце ужина.
Она приносит апельсин. И у Мириам сжимается сердце при виде знакомой тонкой бумаги, в которую заворачивали плоды женщины Мигдаля. Она вспоминает горечь кожуры, надолго остающуюся под ногтями. Она вспоминает день, когда мать объявила, что вся их семья будет жить в Париже. И каждое слово звенело как обещание. Париж, Эйфелева башня, Франция.
— Эфраим, Эмма, Жак и Ноэми. Где вы? — спрашивает она по дороге домой, как будто ночная тишина способна ответить.
Переход испанской границы через Пиренеи — это четыре-пять дней пути. Он стоит не менее тысячи франков, но цена может достигать и шестидесяти тысяч. Некоторые проводники берут деньги вперед, а потом не приходят на условленную встречу. Были случаи, когда нелегальных эмигрантов убивали в дороге. Но есть и мужественные, великодушные люди, им можно сказать: «У меня сейчас нет денег, но потом обязательно заплачу». А они ответят: «Ладно, не оставлять же вас немцам».
Жанин знает все эти истории. Проводник, которого ей порекомендовали, — опытный альпинист, он знает свое дело — идет как минимум в тридцатый раз.
Увидев приближающуюся молодую женщину, он беспокоится. Мало того что ростом не выше ребенка, так еще и одета-обута совсем не для похода по горам.
— Лучше не нашлось, — говорит Жанин.
— Пеняйте на себя, — отвечает проводник.
— Изначально я планировала ехать через Страну Басков.
— Так было бы лучше. Переправа надежней.
— Но после оккупации южной зоны там стало небезопасно.
— Да, я слышал.
— Поэтому мне посоветовали идти через массив Мон-Валье. Вроде бы немецкие солдаты туда не суются — слишком опасное место.
Проводник смотрит на Жанин и сухо приказывает:
— Приберегите силы для ходьбы.
Жанин не болтушка, просто ей нужно словами заговорить свой страх. Она знает, что некоторые, до нее, обрели на этом пути не свободу, а смерть. И она делает шаг за шагом, смотрит в сторону границы и старается не думать о страхе высоты.
Она бредет по снегу, карабкается по снежным уступам. Проводник отмечает, что его спутница крепче, чем кажется на первый взгляд. Вместе они переходят скованные льдом реки.
— А если нога подвернется? — спрашивает Жанин.
— Не буду врать, — отвечает проводник. — Получите пулю в лоб — все лучше, чем смерть от холода.
Жанин поднимает глаза: Испания совсем близко, кажется, протяни руку — и дотронешься до гребней, где в ночи мигают огни. Но чем дольше она идет, тем дальше они кажутся. Она знает, что нельзя падать духом. Она вспоминает философа Вальтера Беньямина, который покончил с собой, едва перейдя границу, потому что решил, что испанцы вернут его обратно. «В безвыходной ситуации, — писал он в своем последнем письме на французском языке, — у меня один выход: покончить со всем этим». А ведь не утрать он надежду, выбрался бы на свободу.
Через три дня проводник машет перчаткой вдаль и говорит Жанин:
— Держитесь этого направления, я дальше не пойду.
— Как это? — спрашивает она. — Вы не доведете меня до места?
— Проводники не переходят границу. Вы доберетесь одна, просто идите все время прямо, пока не увидите часовню, где принимают беглецов. Удачи! — бросает он и поворачивается к ней спиной.
Жанин вспоминает, как однажды в детстве мать сказала ей то, что она запомнила навсегда. Габриэль перечислила дочери все варианты смерти.
Сгореть,
отравиться,
заколоть себя,
утопиться,
повеситься.
— Если придется выбирать смерть, дочь моя, выбирай холод. Замерзнуть совсем не страшно. Ничего не почувствуешь, просто уснешь.
Мириам просыпается среди ночи: кто-то стучит в окно кухни дома повешенного. Это наверняка Висенте. Она сует босые ноги в большие холодные шлепанцы, набрасывает кофту поверх ночной рубашки. Но силуэт, едва видимый в темноте, не похож на мужа. Это человек крупный, широкоплечий, и в руках у него велосипед.
— Я к вам от месье Пикабиа, — говорит он с местным акцентом.
Мириам открывает дверь и впускает его, ищет спички, чтобы зажечь свечу, но Жан Сидуан жестом останавливает ее: лучше остаться в темноте. Он снимает шляпу и, стоя с непокрытой головой, говорит:
— Ваш муж арестован, он в Дижонской тюрьме. Он послал меня за вами. Надо выехать первым поездом. Быстро собирайтесь.
Мириам унаследовала от матери способность принимать решения быстро и хладнокровно. Она мысленно диктует себе, что надо сделать до отъезда: погасить угли, спрятать все съестное, прибрать в доме, оставить записку мадам Шабо.
— Нам предстоит ехать сначала на поезде с пересадкой, а потом на автобусе, — говорит Жан. — В Дижоне будем незадолго до полуночи.