Анна Берест – Почтовая открытка (страница 14)
— И еще очень важно: первые отправки касались только евреев-нефранцузов.
— Думаю, это было сделано умышленно…
— Конечно. Ассимилированные французы имеют поддержку в обществе. Если бы начали с нападок на французских евреев, реакция была бы иной — протесты друзей, коллег, деловых партнеров, супругов… Вспомни дело Дрейфуса.
— А иностранцы менее укоренены в стране, то есть они как бы невидимы…
— Они живут в серой зоне безразличия. Кто станет возмущаться, если возьмутся за семью Рабиновичей? Они же ни с кем не общаются вне семейного круга! Поэтому главное при исполнении этих указов — изначально выделить евреев в особую категорию. Но внутри этой категории есть еще несколько подкатегорий. Иностранцы, французы, молодые и старые. Это целая система, тщательно продуманная и организованная.
— Мама… Но всегда наступает момент, когда невозможно сказать: «Мы не знали»…
— Равнодушие — общий удел. К кому сегодня равнодушна ты сама? Задай себе этот вопрос. Кто из жертв, ютящихся в палатках, под эстакадами или отогнанных подальше от городов, твои невидимки? Режим Виши стремился удалить евреев из французского общества, и ему это удалось…
Эфраима вызывают в префектуру. Кроме этого визита, ему не разрешается теперь перемещаться. Его просят актуализировать информацию о себе и родных.
— На приеме в прошлый раз вы заявили, что являетесь земледельцем, — утверждает чиновник.
Эфраиму неловко, он понимает, что сказал неправду.
— Сколько гектаров у вас в собственности? Есть ли у вас наемные работники? Батраки? Какую технику вы используете?
Эфраиму приходится открыть правду. У него небольшой сад, три курицы, четыре свиньи и небольшой огород пополам с соседом… Нельзя сказать, что он возглавляет большое сельскохозяйственное предприятие.
Сотрудница, отвечающая за обновление досье Эфраима, поспешно вымарывает карандашную запись «земледелец». И вписывает на полях: «Г-н Рабинович владеет участком в 25 соток, где растут яблони. Он держит кур и кроликов для личного потребления».
— Ты понимаешь логику? Она просто неумолима.
— Да, тебя вынуждают врать, а потом называют лжецом. Не дают работать, а потом говорят, что ты паразит на чужой земле.
— Таким образом в его карточке слово «земледелец» заменено на сокращение «б/п» — «без профессии». Так Эфраим превращается в человека без работы и гражданства, безродного паразита, пользующегося плодами французской земли, которой он хотел завладеть и которая никогда не должна была ему принадлежать. Но это еще не все. Теперь он уже не просто без гражданства, а еще и неизвестного происхождения.
— Понятно. Человек без гражданства все же что-то собой представляет. А человек неизвестного происхождения — темная лошадка.
Одновременно предприятия и имущество, принадлежащие евреям, подлежат аресту. Торговцы и хозяева компаний должны зарегистрироваться в ближайшем отделении полиции. Это так называемая арииизация предприятий. Эфраим вынужден передать компанию SIRE французским управляющим вместе со всеми изобретениями, патентами собственными и патентами брата — плоды двадцатилетней работы переходят в руки Главной водопроводной компании.
Пока Французское Государство и оккупанты сплетают этот огромный невод, сестры Рабинович живут по-прежнему, теми же устремлениями. Ноэми пишет новеллу, которую читает ее бывшая учительница в лицее имени Фенелона, мадемуазель Ленуар — у нее есть знакомые среди издателей. Конечно, надо взять псевдоним, но Ноэми верит в свой талант. А Мириам знакомится неподалеку от Сорбонны с молодым человеком по имени Висенте. Ему двадцать один год, его отец — художник Франсис Пикабиа, а мать — Габриэль Бюффе — одна из ведущих фигур парижской интеллигенции. Не родители, а гении.
Висенте Пикабиа вырос сам по себе, как пырей, отравляющий жизнь садоводам, или одуванчик, который не выкорчевать и не затоптать. С момента рождения и до двадцати одного года он тянулся и пролезал повсюду, везде нежданный гость, везде предваряемый дурной славой, презираемый учителями, выпихиваемый из одного пансиона в другой.
В первый день каникул он часто бывал единственным ребенком, остававшимся сидеть на школьном дворе в ожидании родителей. Его не забирали: родители были слишком заняты доигрыванием собственного детства.
Габриэль старалась проводить поменьше времени с младшим ребенком, который казался ей каким-то размазней. Ей не о чем было с ним говорить, и она ждала, что сын станет поинтереснее, чтобы познакомиться с ним. Висенте родился намного позже других детей и, вероятно, по случайности: его родители уже давно жили порознь. Габриэль отправила его на полный пансион в школу Рош городка Верней (департамент Эр) — современное учебное заведение, ориентирующееся на английские методы обучения, где основой были спортивные игры на свежем воздухе и коллективная работа в мастерских. Как и все, она читала бестселлер Эдмона Демолена, переведенный на восемь языков, «В чем причина превосходства англосаксов?». Оборотная сторона обложки снимала интригу немедленным ответом: «В образовании».
Несмотря на новаторские методы, Висенте ничему не научился в школе Рош. Он мямлил, без конца повторял начала фраз. Не мог сосредоточиться, а когда его вызывали читать вслух перед классом, путал буквы и слова. «Да школа и не нужна вовсе, сынок. Главное — жить, чувствовать», — говорила ему мать. «Плюнь ты на орфографию, — повторял отец. — Прекрасней всего — выдумывать собственные слова».
Когда в октябре 1940 года Висенте знакомится с Мириам, у него нет никакого диплома, нет даже сертификата об окончании средней школы. До войны он мыл посуду в ресторане. Теперь хочет стать проводником в горах и поэтом. Его проблема — грамматика. Он повесил в Сорбонне объявление о том, что хочет брать частные уроки и ищет репетитора. Так он познакомился с Мириам. Они родились с разницей в три недели: Мириам в августе в России, а Висенте — пятнадцатого сентября в Париже.
— Это не совпадение, — говорю я Леле.
— Что ты имеешь в виду?
— Это не случайность: ведь и я родилась пятнадцатого сентября, точно как твой отец.
— Знаешь, совпадения бывают трех категорий. Либо это что-то необычное и чудесное, либо маловероятное, либо просто неожиданное. Ты относишь свой случай к какой категории?
— Не знаю. У меня впечатление, что какая-то память толкает нас к местам, известным нашим предкам, заставляет отмечать даты, важные в прошлом, или тянуться — неведомо для нас самих — к людям, чья семья когда-то пересеклась с нашей. Ты можешь называть это психогенеалогией или верить в клеточную память… Но я считаю, это неслучайно. Я родилась пятнадцатого сентября, училась в подготовительных классах лицея имени Фенелона, затем в Сорбонне, живу на улице Жозефа Бара, как мой дядя Эммануил… Список таких деталей настораживает, мама.
— Может быть… Кто знает?
Мириам и Висенте встречаются два раза в неделю в бистро «Экритуар» на площади Сорбонны. Мириам приносит грамматику Вожла, а также тетради и ручки. Висенте приходит налегке, засунув руки в карманы, встрепанный и странно воняющий стойлом. И одевается он как-то странно: то в старый плащ, назавтра — в костюм альпийского стрелка: наряд никогда не повторяется дважды. Мириам в жизни не встречала таких юношей.
Вскоре она понимает, что у Висенте проблемы с дикцией: он застревает на сложных словах. Ему также трудно сосредоточиться, но он забавный и обезоруживающий. Он зубоскалит, сбивая ее с учительского тона. Девушка не выдерживает и прыскает от смеха, слыша поток нелепых словечек и грамматических ошибок.
Висенте заказывает грог. Слегка опьянев, он придумывает бессмысленные предложения для диктантов, доказывает нелогичность грамматических правил. Он высмеивает чванливую серьезность студентов Сорбонны, передразнивает преподавателей, чопорно попивающих чай. «Лучше бы мы занимались в бассейне „Лютеция"», — заключает он во весь голос.
В конце занятия Висенте засыпает студентку целым шквалом вопросов о родителях, о жизни в Палестине, о странах, в которых она побывала. Он просит ее повторить одно и то же предложение на всех языках, которые она знает. Затем сосредоточенно смотрит на нее. Никто еще не проявлял к Мириам такого пристального интереса.
Сам он откровенничает мало. Она узнает лишь, что он бросил работать продавцом барометров. «Выгнали меня в конце первого же месяца. У меня бы лучше получалось продавать книги. Мне нравятся американские авторы. Читала «Коктейли „Савоя"»?
С первого же дня Мириам волнует его испанская красота: черная шевелюра, под глазами тень, словно след давней боли. Эти черты он унаследовал от деда, человека невозмутимого и не работавшего ни дня в своей жизни; худой, как юный тореро, он женился вторым браком на танцовщице из кордебалета, которая годилась ему в дочери. У него были темные круги под глазами.
Через несколько недель эти встречи становятся для Мириам единственным, что имеет значение. Вокруг нее пространство сжимается, время тоже, потому что комендантский час, метро закрывается рано, магазины не работают, книги под цензурой, передвигаться запрещено — везде препоны. Но все это ее больше не мучает, теперь появился Висенте, ее новый горизонт.
Она, никогда не бывшая кокеткой, начинает думать о внешности. Теперь, во времена дефицита, когда стирать приходится в холодной воде и без мыла, ей удается раздобыть полфлакона шампуня «Эдже», а также остатки духов, которые стоили ей всех сбережений, — «Суар де Пари» от «Буржуа», букет дамасской розы и фиалок, который еще называют «эликсир любви», — едва появившись, аромат получил самую скандальную репутацию.