Анна Аверьянова – Сделка (страница 2)

– Ой, Федя, погляди, скоро и друга твоего в ЗАГС отведут!

– В рай, в ад, в ЗАГС – куда угодно, только вместе! – захлёбываясь от переполнявших его чувств, изрёк Фёдор. О, благие порывы.

Негромкие Татьянины слова были всё же услышаны Дунечкой. Она вся так и вспыхнула, но, однако же, встала и громко сказала, наверное, и сама не понимая – зачем.

– А вот возьму и отведу!

Мать Дунечки, зная дочернее упорство и с ужасом поглядев на неказистого от собственного смущения Затюкина, тихонько зашептала своей младшей любимице:

– Что ты, Далилочка, что ты говоришь, да ты посмотри на этого замухрынчика! Брось глупости, я тебе джинсы куплю.

Однако своим испугом она только подлила масла в огонь, который, быть может, не обрати на него никто внимания, погас бы сам собой. Но слово произнесено и, как верно кем-то было замечено, его уже никому не дано поймать. Дунечка, а не Далилочка, поджала губки и ещё громче, очень твёрдо произнесла.

– Джинсы из моды давно уже вышли, мамочка. Не хочу джинсы. Я его хочу. И мы завтра же пойдём в ЗАГС. Вот встань и скажи мамочке, – обращаясь уже только к Затюкину, но также громко продолжала Дунечка, – что мы завтра же пойдём в ЗАГС.

Целый компот чувств раскипелся в душе Затюкина: восхищение, трепет, страх канатоходца, работающего без страховки, стыд за то, что он не так высок и красив, как его друг Фёдор.

Хотя, впрочем, честно говоря, он был не то, чтобы красавцем, но была, была в нём какая-то чисто мужская красота. Не та красота смазливых мальчишек, которая сводит с ума девчонок и пожилых дам, и которая даётся всего на несколько лет, а потом плавно переходит в обрюзглые овалы. Другая красота, когда мальчики-подростки вдруг, однажды, из гадких утят превращаются в белых лебедей, да нет же в кречетов, и уже мужественные их тела остаются такими до самой смерти.

Тонкий орлиный нос Затюкина, казалось, ещё больше заострился, губы от напряжения сжались, глаза засверкали. Клянусь, он был красив в эту минуту!

Он был похож на Александра Македонского перед атакой, разве что сидел на стуле, а не на вставшем на дыбы боевом коне. Мгновение. Так быстры потоки мыслей, что, кажется, будто время остановилось. Нет, Затюкин не боялся ответить «да», он боялся, что это – сон, обман, боялся скандала на свадьбе друга и, всё-таки, он уже решился на эту дерзость. Мгновение молчания показалось слишком долгим и Дунечке. Она под столом повелительно-тихонько толкнула ножкой в австрийской с бантиком туфельке сидящего рядом Затюкина. Он же, ошалев от прикосновения этого божественного существа, вскочил и решительно произнёс:

– Мы завтра же, непременно пойдём в ЗАГС.

Ответом ему был громовой хохот Фёдора.

– Ну ты, Тюка, даёшь, завтра же воскресенье! Кто же в воскресенье у вас заявление примет?

За столом опять воцарилось веселье. Как нельзя кстати кто-то включил музыку и молодёжь вскочила танцевать. «Рашен лавер Распутин» – вместе с каким-то басовитым исполнителем выкрикивали гости.

Казалось, вот и обошлось. Но Дунечка была не такова. Она не была бы Дунечкой, если бы не довела дело до конца, то есть до ЗАГСа. Да и Затюкин был, в общем-то, парень не промах. Одно слово – кречет. Уж если на то пошло, так родись он в другое какое время, может, и был бы он Спартаком или Александром Македонским. Но, увы, увы… Хотя до свадьбы он не чувствовал себя в чём-то ущемленным. Он был уверен в себе, регулярно ходил в спортзал и в «Лазню» (самую популярную баню в Минске). Не знал он тогда, что для мужчины, и тем более для мужа, ничего нет унизительней низкой зарплаты.

Муж, мужчина, несёт своей возлюбленной сорок рублей. Да нет же, не сорок уже, а тридцать семь рублей с копейками. Не бриллиантовые россыпи, не море цветов, не французские духи, наконец, а тридцать семь рублей с копейками. О, как это унизительно! Он был готов за такое унижение вызвать на дуэль весь мир, но…Хотя Дунечка не корила его за маленькую зарплату, но как ему горька была её искренняя радость, когда ей удавалось купить банку тюльки. «Почему?» – думал Затюкин. – «Почему?!»

Вот тут и возникает то самое «кроме», потому как он смел догадываться, что он не совсем заурядная натура, что он бы мог быть более полезен обществу и соответственно получать немножечко больше от него. Мысли его естественно переходили в другое русло – широкое, свободное. Думал он о том, что не может коллектив создать чудо-чип. Нет, это какой-нибудь заграничный Циолковский придумывает эти штучки. Но даже имени ЕГО никто не знает. А ведь какая лёгкость мысли! Затюкин рисовал в воображении портрет этого гения компьютерной техники, а потом пытался быть на него похожим. Когда он брал в руки очередную импортную новинку, когда изучал втихую от начальства её возможности, он уже каким-то своим особым чутьём понимал: «Это ЕГО работа». Или же: «Нет, не ЕГО, это – бездарно».

Он исследовал всё новые и новые схемы с каким-то нечеловеческим азартом. Он следил за движением ЕГО мысли. Он разгадывал ЕГО. Он хотел постичь ЕГО тайны, и начинал понимать их. Да, если этот некто ОН был Циолковским, то Затюкин считал себя уже Королёвым. А они, они, эти чинуши, поворачиваются к нему спиной и закрывают двери. «Пускай, – думал Затюкин, – пускай! Придёт же когда-нибудь и мой звёздный час, и мне нужно встретить его с достоинством. Нужно быть всегда готовым к своему звёздному часу» …

Звёзды. Совершенно естественно Затюкин переходил и к звёздам. У него было своё мнение и по поводу чёрных дыр, и по поводу теории относительности и ещё, ещё…. А Эйнштейна Затюкин не уважал. То есть не то, чтобы совсем не уважал, но уважал меньше, чем полагалось в соответствии с имеющимися в учебниках дифирамбами. Да и за что его было уважать? За формулу связи энергии с массой? Ну так её же ведь задолго до него Оливер Хэвисайд вывел, ещё этот малоизвестный англичанин и телеграфное уравнение вывел, да и два провода мы скручиваем тоже по Хэвисайду. Нераскрытая личность. А этот радикал в теории относительности! Так его же Лоренц записал.

А почему они этой ерунды про близнецов и укорочение размеров не наплели, так это потому, что они знали, что из чего получается. Они знали, что результат данного физического опыта есть результат данного физического опыта, и проведённого, причём, во вполне определённых условиях. А вот если абсолютизировать результат этого опыта, да ещё и абстрагироваться от конкретных условий его проведения, то можно и до близнецов договориться. Странно как-то, вот когда мы телевизор смотрим, и у нас изображение сжимается, или ещё как-нибудь там искажается, мы же не говорим о «сжимании диктора» или о «растяжении вектора времени». Все знают, что диктор пребывает в собственных размерах и время на его часах такое же, как и у нас. Происходит искажение информации о дикторе из-за различного рода помех, а то и из-за неисправностей в телевизоре. Будьте спокойны, Ваш близнец умрёт примерно в то же время, что и Вы, будь он даже на какой-нибудь Альфа-Кентавре. Но вот информацию о его смерти Вы действительно не получите, а получат её Ваши потомки.

А этот Козырев-недоучка со своими «векторами времени»! Да и недоучки же ему и отвечают. Наверное, и первоисточников не читали никогда. А если и читали, то не разобрались. Кишка слаба. Эксперимент – дело серьёзное. Чтобы теорию хорошо знать, сначала нужно хотя бы самому экспериментами позаниматься, да не просто экспериментами, а их обработкой. А то ишь ты, гироскопчик крутит, водичку льёт в термос и на-те: «вектор времени сжимается», «вектор времени разжимается». Ух ты! А вот если поставить рядом песочные часы и маятник с металлическим шариком, да магнит поставить рядом. Шарик к магниту прилипнет, а песочек будет сыпаться. Что же это получается, раз маятник не качается, так и время остановилось?

Да для любого вида часов можно найти условие их остановки. Вот, скажем, человек может жить лишь при определённой температуре тела определённое количество лет. Вариации этих параметров не так уж велики. А вот в ледниках находят микроорганизмы, которым несколько тысяч лет. Вот и получается, что время своё они при определенных условиях растянули. Да и вообще, любая физическая величина, будь то время или гравитационная постоянная, определяется только по некоторому изменению каких-либо физических объектов или их состояний, да ещё посредством некоторого информационного носителя, который сам является физическим объектом. Вот и получается, что у каждого объекта своё время, да к тому же не всегда это время можно сопоставить со временем принятого за эталон объекта или процесса. И прочее, прочее…

От этих мыслей лицо Затюкина светлело, нижняя губа становилась толще и мягче, расплываясь в улыбке. Он вновь становился красив и уверен в себе. В кармане его лежал аванс в размере оставшихся тридцати семи рублей с копейками, а в дипломате лежала пачка бутербродного масла и маленькая, но приятно тяжёлая баночка мёда. Впрочем, в таком приподнятом настроении он не замечал не то что веса дипломата, но и своего собственного. Он парил в пространстве, как горный орёл над тщетностью бытия этого мира.

Приятно щекотало его самолюбие осознание того факта, что он, Затюкин, разгадал загадки гравитации. Да-да, и в этом вопросе Затюкин был на высоте. Необходимо сразу же заметить, что он не признавал гравитонов, он считал их досужей выдумкой недоучившихся теоретиков. Увы, к своему стыду, должна я заметить, что герой мой был невысокого мнения о теоретиках. Именно их верхоглядству и непониманию сути экспериментов он приписывал появление на свет таких химер, как гравитоны, чёрные дыры и проч., проч. Он был твёрдо убеждён, что сила тяжести есть проявление электромагнитных свойств физических тел. Он даже рассчитал гравитационную постоянную, исходя из своей теории. Нет гравитонов. Есть диполи. Как всё здорово совпадало с его теорией, основанной на знании эксперимента и на здравом смысле.