Анна Астахова – Народные сказки о богатырях русского эпоса (страница 9)
Из эпизода столкновения с Идолищем, завершающего, как и в лубке, всю историю, выпущено участие в поездке с Ильей Муромцем Добрыни. Но встреча с каликой и его внешний образ соответствуют лубочному изображению: «У калики пятьдесят пудов гуня на себе, двенадцать пудов колпак на голове, двенадцать пудов посох в руках» (ср. в лубке: «…гуня на нем в 50 пуд, шляпа в 9 пудов, костыли в 10 сажен»). В диалоге с Идолищем Илья уподобляет его «обжорной кобыле» подобно лубку («…была у моего батюшка кобыла обжерлива») — в былинах обычно уподобление «прожорливой корове» или «волочащей» собаке.
Таким образом, в тексте Фешкова при несомненной его близости к лубку видим и сокращение повествования, и некоторые отступления по композиции и отдельным деталям, что объясняется явным забыванием исходного текста. Эпизод с Идолищем, между прочим, предпослан расправе с Соловьем-разбойником: убив Идолище своим колпаком, Илья затем убивает и Соловья. Кончается, как во многих других сказках, возвращением Ильи Муромца домой. Заключается сказка словами Ильи: «Я людей повидал, сам себя показал».
Вариант Зимнего берега следует за лубком по общей композиции, а начиная с рассказа об отъезде Ильи — по построению и деталям отдельных эпизодов, иногда совершенно точно передавая формулировки лубка. Таковы, например, наказ родителей, выражение «стала рвать стрела на косую сажень землю» в эпизоде столкновения с разбойниками, изображение пути к Соловью, обращение Соловья к зятьям и многое другое. Сама А. В. Бронникова отметила происхождение своего текста от лубка: «У отца была картина, и все было списано, было печатно, и я выучила, „Илья Муромец и Идолишшо“ тоже на картинке была».
Однако имеются и некоторые отступления от лубочного текста, которые обусловлены, с одной стороны, забыванием исполнительницей отдельных мест (например, устрашенные богатырем разбойники предлагают ему не казну, как в лубке, а быть у них «царем»), с другой стороны, тем, что А. В. Бронникова слышала, а может быть, и читала те же эпизоды в других версиях и редакциях. Совершенно по-иному рассказано об исцелении и получении силы. Бронникова включает в свой рассказ приход калик и получение Ильей силы от вина и пива (с традиционным повторением подношения), приход Ильи к родителям на пожню (но без эпизода помощи родителям). В остальных случаях внесены некоторые детали, отсутствующие в лубке, но традиционные в изустных записях. Так, в рассказ о встрече с Соловьем Бронникова вставила традиционный упрек Ильи коню, споткнувшемуся от свиста Соловья. В сцену расправы с Соловьем-разбойником внесена такая деталь: Илья убивает Соловья «столетним дубом». Для данного эпизода деталь эта необычна, она возникла у Бронниковой, очевидно, как припоминание расправы Ильи или другого богатыря с врагом из какой-либо другой былины.
Наконец, в мезенском варианте 1928 года к довольно точному пересказу лубочного текста присоединяется еще рассказ о ссоре Ильи Муромца с князем Владимиром из-за шубы и о нашествии татар под предводительством Идолища (сюжет «Илья Муромец и Калин-царь»). Исполнитель говорил, что он усвоил свой рассказ от деда, который «как будто пел». Но это, очевидно, может относиться только к последней части, которая, действительно, отразила черты мезенских обработок былины о Калине-царе. Восхождение же остального текста Иванова вплоть до «Ссоры» к лубку не вызывает никаких сомнений: здесь те же композиция, фразеология, отдельные формулировки.
Приведенные примеры показывают разные формы возникновения сказок на основе лубка: 1) довольно точные пересказы лубка с небольшими отклонениями и добавлениями; 2) значительное развертывание отдельных частей лубка эпизодами и деталями, заимствованными из местной традиции или из других печатных источников; 3) присоединение к материалу лубочного текста новых частей тоже из разных источников; 4) сокращенные пересказы.
Еще большую роль в образовании сказок о былинных богатырях сыграли распространяемые в дешевых изданиях для народа переложения былин в виде сказок.
Начиная с 1860-х годов и главным образом в 1870—1900-е годы издаются для массового распространения не только самые былины (в подлинных записях, в сводных вариантах, в литературных обработках), но и прозаические их пересказы и созданные на их основе сказки и повести.[101] Качество их, идейное и художественное, весьма различно.
Прежде всего среди книжек, озаглавленных по именам былинных персонажей, следует выделить такие, которые по существу никакого отношения к народному эпосу не имеют, а представляют своего рода спекуляцию на былинных именах. Такова, например, книжечка «Илья Муромец и боярская дочь или русские в начале XVII века во время черного года. Историческая повесть» (М., 1873, 102 стр.). Издатель — книгопродавец Манухин. На обложке и титульном листе крупно выведено: «Илья Муромец», видимо, с той целью, чтобы это название сразу бросалось в глаза, все же остальное дано только на титульном листе и совсем мелким шрифтом. «Илья Муромец» в повести оказывается прозвищем героя, сперва спасающего от насильников-поляков боярскую дочь-сироту, затем дважды в бою Михаила Скопина Шуйского. Кончается повесть свадьбой влюбленных. Прозвище героя основано лишь на том, что его зовут Илья, и он родом из-под Мурома. Никаких других аналогий с былинным богатырем не устанавливается. Написана повесть литературно безграмотно.
Подобной же спекуляцией на популярном богатырском имени является «Добрыня Никитич, русский богатырь, повесть из времен великого князя Владимира» (соч. Н. Истомина, М., 1876, 36 стр., изд. Яковлева). Кроме Добрыни, в повести действуют еще персонажи с былинными именами: Чурила, обруселый печенег на службе у князя Владимира, и Пленко, добродушный, хвастливый и трусливый дружинник опального боярина Гостомыша. Добрыня тоже ничего общего с былинным героем не имеет. Он приемный сын Гостомыша, влюблен в его дочь Светлану. Девушкой стремится овладеть Чурила. Он изменяет князю в битве с печенегами, но погибает от руки Добрыни, который и женится на Светлане.
Никакого отношения к былине «Илья Муромец и Соловей-разбойник» не имеют ни книжка «Соловей-разбойник. Старинное предание» (изд. второе, М., 1862, 31 стр., типогр. П. Глушкова), представляющая пересказ баллады «Братья-разбойники и сестра», дополненный целым рядом трагических эпизодов (казнь разбойников, смерть матери, помешательство сестры), ни книжка с близким заглавием — «Соловей-разбойник. Русская сказка в трех частях» (соч. В. Шмитановского) — нелепый наивный сюжет о дочери купца, попавшей к разбойникам и освобожденной посланным судьей войском. Последняя книжка известна в многочисленных изданиях 1870–1910 годов.
Насколько удалось проследить, подобная «литература» на содержании сказок о былинных богатырях ни в чем не отразилась. Но самый факт, что былинными именами прикрывалась недоброкачественная литература, знаменателен: издателями учитывался интерес широких масс к эпическим сюжетам.
Различны по своему качеству и те сказки, составители которых непосредственно ориентировались на содержание былинного эпоса. Было бы неправильным предполагать, что все специально сделанные для народных книжек сказки на былинные сюжеты стоят на низком художественном уровне и искажают идейное содержание былинного эпоса. Были, конечно, и такие. Например, в сказке, изданной торговым домом Е. Коновалова и К° (М., 1908), отец Ильи Муромца изображен богатым мужичком-добряком, который «выручал частехонько бедных людей из нужды», а в честь рождения Ильи Муромца «простил долги всем своим должникам». В этой же сказке Илья Муромец освобождает от Соловья-разбойника красавицу княжну черниговскую Марию, на которой в конце концов и женится после совершения еще ряда подвигов. Есть в сказке и целый ряд других привнесений, чуждых былинному эпосу. Изложена вся сказка крайне безвкусно. В «Сказку о Илье Муромце» некоего Ф. М. Исаева (М., 1864) вставлен большой отрывок из псевдонародной поэмы Н. М. Карамзина «Илья Муромец», а в авторском изложении заметна тенденция к «галантному» стилю.
Но были и сказки, хорошо написанные, сохранившие демократические тенденции народного эпоса. К ним следует отнести составленную неизвестным автором и изданную И. Д. Сытиным в Москве сказку «Илья Муромец набольший богатырь земли Русской» (108 стр.). Книжка получила широкое распространение, многократно переиздавалась без каких-либо изменений в 1890-х, 1900-х и 1910-х годах и оказала, как увидим ниже, значительное влияние на устную народную сказку.
Сказка «Илья Муромец набольший богатырь земли Русской» построена на пересказе 10 былинных сюжетов: 1) исцеление Ильи-сидня; 2) Илья Муромец и Соловей-разбойник (с эпизодом освобождения Чернигова, предваряющим встречу с Соловьем); 3–4) Илья и Святогор: Святогор и сумочка, смерть Святогора в гробу; 5) Илья и богатырь-нахвальщик; 6) Дюк Степанович; 7) бунт Ильи Муромца против князя Владимира; 8) Илья и Калин-царь (в сказке — Батыга); 9) Илья и Идолище; 10) три поездки Ильи Муромца.
Во многих местах этой сказки совершенно ясно проглядывает определенный источник — изустные записи былин. Так, например, добывание и выхаживание коня Ильей Муромцем рассказаны близко к соответствующему эпизоду у кижского сказителя Леонтия Богданова;[102] прощание с родителями и их гуманистический наказ явно взяты из текста собрания Киреевского;[103] к тому же тексту восходит рассказ о бое под Черниговом и победе над тремя царевичами с дарованием им свободы, а также и заключительная сцена в палатах князя Владимира: Илья Муромец теснит князей и бояр; эпизод с сумочкой переметной, рассказ о которой вкладывается в уста самого Святогора, в деталях совпадает с текстом Дмитриевой из Петрозаводского уезда;[104] глава V сытинской сказки — о богатырской заставе и бое Ильи Муромца с чужеземным богатырем — использует, по содержанию очень близко к оригиналу, известный шенкурский текст сборника Киреевского, где богатыри на заставе выведены с социальной характеристикой,[105] и т. д. Но имеются эпизоды и детали, не находящие прямого соответствия с былинными текстами и явно придуманные составителем. Например, развернута вступительная часть — о родителях Ильи Муромца, горюющих по поводу своей бездетности, вставлена глава, повествующая о жизни Ильи Муромца у родителей после совершения им ряда подвигов, и др. Однако и эти придуманные места, и характер пересказа былин, известных в записи, демократической направленности русского эпоса не нарушают.