Анна Астахова – Народные сказки о богатырях русского эпоса (страница 13)
Больше всего соответствий в части, повествующей о встрече Ильи со Святогором. В обеих сказках показывается, что Илья едет очень долго (у Корольковой по-сказочному: «Ехал он год, ехал два, а может и все три»). Одинаково изображена гора, на которую лезет Илья, сойдя с коня. Она окутана облаками, на вершине ее лежит Святогор. Одни и те же детали в эпизоде примерки гроба: когда наезжают на гроб, видят сбоку крышку, которая потом сама захлопывается над Святогором. В обеих сказках нет передачи силы, но показано, что Илья Муромец прослезился, прощаясь со Святогором (у Корольковой: «Утер Ильюшенька слезу крупную, горючую…»). Похожи и концовки. В книжке говорится, что Илья жил полтораста лет и совершил много подвигов на пользу земли русской (У Корольковой: «Жил после этого Илья Муромец двести лет. Много за двести лет побил врагов земли русской»). Эти отдельные соответствия, в которых ощущаются отдаленные припоминания сытинского текста, побуждают предполагать, что на какой-то из предшествующих ступеней бытования данной сказки книжка была одним из ее источников. Конечно, были и другие источники, устные и книжные, но, возможно, окончательное оформление принадлежит самой Корольковой, несомненно очень талантливой рассказчице, владеющей хорошей сказочной традицией.
С поразительной точностью пересказана была мне в 1928 году евстигнеевская сказка об Алеше Поповиче пинежским сказителем из дер. Шотова Гора Карпогорского района А. П. Вехоревым.[127] Сохранена не только полностью вся композиция со всеми деталями, но и вся словесная ткань вплоть до характерного обращения «братцы» в авторской реплике в связи с изображением калики: «Вот какие, братцы, раньше хаживали, какие тяготы на себе нашивали».[128] Комментируя в 1937 году этот текст, я указала, что, по словам исполнителя, он усвоил его из какой-то им купленной книжки. Теперь ясно, что это и была сказка Евстигнеева. В молодые годы Вехорев еще не знал грамоты, но слышал, как читали эту книжку. Это было еще лет за 40 до моей с ним встречи.[129]
Вероятно, впоследствии, когда А. П. Вехорев научился читать, он не раз возвращался к этой книжке и неоднократно пересказывал ее другим. В результате заучил ее наизусть. Менее твердо он помнил часть, повествующую встрече с сестрой-полонянкой. Эту часть он передал с некоторыми небольшими пропусками по сравнению с источником, причем сам замечал это. Так, рассказав о том, как, отняв у татар девушку, Алеша сел на коня, Вехорев начал было продолжать: «Спасибо тебе, батюшка добрый конь», но прервал, воскликнув: «Ох и не ладно!» — и сразу перешел к вопросам Алеши о роде-племени спасенной девушки. В источнике же приводятся в этом месте четыре следующих стиха, взятых из «Песен» Киреевского:
Далее следуют ласковые, ободряющие слова Алеши, обращенные к девушке, и его расспросы о ее роде-племени, к чему и перешел Вехорев, оборвав позабытый им фрагмент.
После этой части, законченной, как в книжке, Вехорев хотел рассказать «о женитьбе Алеши», но тут запись была прервана пришедшими к нему по делу крестьянами. Когда составлялся сборник (1937-й год), евстигнеевская сказка была мне неизвестна, и слова Вехорева о том, что далее следует рассказ о женитьбе Алеши, мною ошибочно были поняты в том смысле, что речь пойдет о попытке Алеши жениться на Добрыниной жене, тем более, что об этом сюжете исполнитель тоже упоминал.[131] Но теперь ясно, что это должен был быть пересказ сюжета о сестре Петровичей-Сбродовичей.
К книжному источнику определенно восходит также другая записанная мною на Пинеге сказка, от Е. А. Дорофеевой,[132] но на этот раз не непосредственно — исполнительница усвоила ее от своего свекра. Дорофеева, вообще хорошая сказочница, данную сказку передала довольно сбивчиво, явно подзабыв ее. Однако но содержанию и построению легко узнать конкретный источник ее когда-то в прошлом — это та же сказка Евстигнеева. В тексте Дорофеевой при помощи композиции, в целом соответствующей вехоревской сказке, имеются эпизоды, присущие только сытинскому изданию: в начале — похищение сестры Алеши Поповича татарами на гулянье, в конце — женитьба Екима на ней. Сохранены и такие детали сытинской сказки, как столкновение Алеши Поповича и Екима со служителями князя Владимира, не пускавшими их на пир, как свидание Алеши с девушкой, когда она с подругами идет купаться. Вместе с тем имеются и особые детали, внесенные, очевидно, самой Дорофеевой отчасти вследствие забывания (Алеша освобождает сестру от татар не в поле, а «из татарского дома»), отчасти под воздействием других сказок (Еким в образе пародийного богатыря).
Отразились в устной сказке и переложения П. Н. Полевого в «Библиотечке Ступина». В Подпорожском районе Ленинградской области в 1947 году П. Г. Ширяевой от И. Я. Тимачева была записана сказка «Про Садко, новгородского купца»,[133] которая оказалась очень точным по содержанию пересказом разобранной выше сказки Полевого «О Садко-купце и Ваське Буслаеве, удалом молодце».
Указанные случаи восхождения ряда изустных сказок к книжным, «сделанным» сказкам несомненно свидетельствуют о значительной роли, которую эти последние сыграли в устной традиции. Совершенно очевидно, что, помимо отмеченных, были и другие, аналогичные случаи, которых не удалось обнаружить. Кроме того, влияние книжных источников могло сказываться в частностях, в отдельных эпизодах, деталях.
Как же расценивать это явление в истории русской народной культуры? Выше уже было отмечено, что качество книжных сказок не равноценно. Были и такие, которые, сак сказка П. Н. Полевого о Садко и Василии Буслаеве, не сумели передать идейной сущности былинных сюжетов и богатырских образов и вносили чуждые народной поэзии религиозно-моральные сентенции. Но такие и не имели в народе большого успеха. Характерно, что в сказке из Ленинградской области при полном следовании содержанию и композиции ступинской совершенно выключена указанная выше морализующая тенденция. Здесь наблюдается то же явление, которое было уже отмечено мною в отношении освоенных из книг и обработанных текстов былин: чужое народному сознанию и творчеству обычно отбрасывается.[134] В большинстве же книжек, как мы видели, сохранены патриотические тенденции былинного эпоса, богатыри изображаются как могучие, свободолюбивые и бескорыстные защитники родины и народа. Книжки заносили эти традиционные образы, созданные народом, в те места, где не было устной былинной традиции, знакомили со многими сюжетами русского эпоса. В тех же местах, где жил эпос в устной традиции, они поддерживали и расширяли былинное знание.
Русские народные сказки о былинных богатырях, возникавшие то в результате разложения былины, разрушения ее классической стихотворной напевной формы, то под воздействием сказок, распространяемых в лубке и книжках для народа, — явление, главным образом характерное для позднейшего этапа жизни эпоса, для XIX и начала XX века.[135]
Образование этих сказок — одно из интересных и важных явлений в народно-поэтическом творчестве XIX–XX веков. Былинное сказительство уже с середины XIX века все более и более замыкается в пределы отдельных районов. Сказки же получают повсеместную распространенность, проникают и в иноязычную среду. Лучшие из них, сохранившие демократические тенденции героического эпоса (а таких сказок, мы видели, было немало), явились проводниками этих тенденций в народные массы и широко пропагандировали замечательные художественные создания русского народа — образы богатырей.
Многие сказки, как мы видели, — книжного происхождения. Однако записи свидетельствуют о том, что источник усваивался обычно творчески, о чем говорят привнесения новых эпизодов и мотивов, вариации, дополнения, изменения.
Рассмотрение сказок на былинные сюжеты подсказывает два важных вывода: 1) на основе одних только записей сказок в определенном районе нельзя утверждать, что здесь существовала раньше былинная традиция и сказки являются переоформленными остатками ее, так как эти сказки могли быть занесены и устным, и письменным путем; 2) к вопросу о следах полузабытой древней традиции, которые могли быть донесены сказкой, следует подходить с крайней осторожностью, чтобы не впасть в ошибке и не принять за эти следы вымысел авторов в народной книге.
5
Кроме сказок, в которых богатыри русского эпоса являются главными героями, сказок, построенных в основном на былинных сюжетах, имеются у русского народа и такие, где богатыри эпоса действуют в сюжетах небылинных, часто в роли второстепенных персонажей. Иногда они замещают собой в некоторых эпизодах других сказочных героев, а порой выступают в качестве помощников главного героя.
Это прежде всего сказки о мнимом богатыре, самонадеянном хвастуне, случайно или с помощью хитрости одерживающем победы: Фоме Беренникове, Голе Воянском, Голи-Голете, Иване Сарафанчикове и др.[136]
Как известно, в этих сказках повествуется о некоем мужике, никудышном хозяине, глупце и лентяе, который возомнил себя богатырем после того, как одним ударом убил много мух, оводов, комаров. Он распускает о себе славу как о сильном богатыре («одним махом сто побивахом», «сразу побивает двенадцать могучих богатырей да опричь того силу несметную» и т. п.), и эта слава привлекает к нему настоящих богатырей. В разных вариантах выведены Илья Муромец, Алеша Попович, иногда Чурила вместе с Бовой-королевичем и Ерусланом Лазаревичем. Все они изображены могучими богатырями, побеждающими несметные войска, но одновременно и простаками, искренне считающими себя «меньшими братьями» сильнейшего, по их убеждению, героя сказки. Их роль в сказке, таким образом, подсобная. Они помогают сатирически оттенить мнимую доблесть пародийного героя.