Анна Алексеева – Карнавал лжи в Академии драконов. Часть первая (страница 24)

Кухня была маленькой, но продуманной. Здесь было всё необходимое: раковина с медными кранами и вентилями в форме шестерёнок, тяжёлый чайник с гравировкой на крышке, плита, которая отозвалась на прикосновение магией с тихим гудением разогревающегося кристалла. Я наполнила чайник и поставила на конфорку, а потом нашла в шкафчике две простые кружки из лакированной обожжённой глины.

Луи ел молча и сосредоточенно, методично опустошая один свёрток за другим. Мясные рулеты, печёные овощи в густом соусе, ломти зернового хлеба, пирожки с начинкой, от которых шёл такой дух, что у меня, несмотря на сытый желудок, потекли слюнки. Я налила ему морс и пододвинула кружку. Он кивнул, не отрываясь от еды и только протянул в мою сторону коробочку с маленькими пирожными.

С невольной улыбкой я взяла одно из них — из рассыпчатого слоёного теста в форме кувшинок — и отложила на блюдце, приготовленное для моей чашки чая.

Тикали часы на стене, мерно гудела плита, за окном шумели деревья. В доме было тихо и спокойно, словно мы уже успели всё обсудить и теперь просто наслаждались долгожданным временем покоя.

— Как мне тебя называть? — вдруг спросил Луи, промокнув губы белоснежной салфеткой. — Когда мы одни. Эйра права, называть тебя Лейлой как-то странно.

Я задумалась.

— Элли. Я привыкла на него отзываться. А если кто-то услышит, сойдёт за своеобразное сокращение от «Лейлы».

— Элли, — повторил он, словно пробуя на вкус. Кивнул. — Хорошо.

Чайник закипел, и я разлила чай по кружкам. Горячий, с привкусом местных трав — терпкий и чуть сладковатый. Луи обхватил свою кружку ладонями, откинулся на спинку стула, и я впервые увидела, как напряжение медленно уходит из его плеч.

— Кстати, — сказал он, отпив глоток. — Пока меня не было, пришли новости. Лейлу переводят. Что-то там с её исследованием, им вроде как заинтересовались в медицинской академии. Место на курсе освобождается.

— И я его займу?

— Как Лейла Варгас. Сменила имя в замужестве, обычная процедура. Перевод с понижением курса — ничего необычного. Всё пройдёт гладко, я договорился.

Я моргнула, пытаясь осмыслить, сколько он успел за один день. Перелёт в Миррагейл, заявление в Совет, переговоры по переводу, и ещё забрал ужин по дороге.

— Когда оформим?

— Завтра. Ты выступаешь с докладом как Элира Эллиот, потом заходим в канцелярию. Элира Эллиот уезжает в Даркхолл. Лейла Варгас начинает учёбу.

Ещё одна личина уходит. Ещё одно имя становится пеплом. Я сделала глоток чая и прикрыла глаза, стараясь не думать о том, сколько раз мне ещё придётся хоронить саму себя.

Луи поднялся и начал собирать со стойки пустые обёртки. Я встала, положила ладонь на его руку и мягко остановила.

— Оставь. Я уберу.

— Не обязательно.

— Я хочу, — сказала я тише. — Ты сегодня сделал для меня столько, что мне даже неловко. Позволь хотя бы убрать кухню.

Он коротко посмотрел на меня и положил всё обратно.

— Тогда я в душ.

Дверь ванной закрылась, зашумела вода. Я собрала обёртки, протёрла стойку тряпкой, которую нашла на крючке у раковины, вымыла кружки, горшочки и коробочки от ужина. Судя по гравировкам, их нужно было вернуть в ресторан, и я не хотела, чтобы хозяевам заведения пришлось мыть за нас посуду.

Когда Луи вышел, я заняла душевую. Горячая вода смывала усталость, и я стояла под её струями дольше, чем следовало, позволив пару окутать маленькую комнату. Потом вытерлась, заплела две косы, надела тонкую сорочку с кружевной вставкой на груди — из тех вещей, что были куплены для Лейлы — и затянула тонкий поясок на талии.

Спальня была погружена в полумрак. Луи лежал на своей стороне, отвернувшись к стене, и обнимал подушку. Его дыхание было глубоким и медленным — должно быть, перелёт забрал у него последние силы.

Я тихо подошла и остановилась у кровати. В тусклом свете, что пробивался сквозь неплотно задёрнутую штору, был виден его обнажённый торс и тот самый шрам — длинный, неровный, идущий по спине от плеча к талии, пересекая рёбра. Не ровный и хирургический, а какой-то рваный. Старая история — сказал он.

У нас обоих были «старые истории». Свои шрамы, свои тайны, свои чужие имена. И после всего, что я от него скрывала, я не имела права требовать, чтобы он открыл мне свои.

Я легла, отвернувшись к окну, и натянула одеяло до подбородка. Закрыла глаза, но сон не шёл. Несмотря на горячий душ перед сном, к ночной прохладе прибавился странный озноб. Без внутреннего драконьего жара тело мёрзло так, будто я решила искупаться в замёрзшем пруду Ледяного леса.

Я сжалась под одеялом, стиснув зубы, чтобы не стучать ими, и свернулась клубочком в попытках согреться. Но сколько я ни лежала, завернувшись чуть не с головой, согреться не получалось.

А потом Луи пошевелился.

Он перевернулся на другой бок, и его тяжёлая, горячая рука легла поверх одеяла мне на талию. Придвинувшись ближе, Луи накрыл меня своим одеялом, и я почувствовала его ровное, тёплое дыхание на своей шее. Жар его тела проникал через тонкую ткань сорочки там, где она не прикрывала кожу, и озноб постепенно начал отступать.

Он спал. Я слышала это по дыханию, чувствовала по тому, как расслаблена была его рука и как медленно билось его сердце.

— Элли, — едва слышно пробормотал он, уткнувшись носом в мои волосы.

Моё сердце пропустило удар, а потом снова тихо и часто забилось.

Украдкой выдохнув, я закрыла глаза и расслабилась.

И впервые за долгое время уснула, чувствуя себя в безопасности.

Глава 11

Я проснулась от пения птиц за окном. Это было неожиданно: поздней осенью птичьих голосов обычно не слышно, но в тот момент они заливались так, словно пришла весна.

Чуть пошевелившись, я почувствовала, что рука Луи всё ещё лежит на моей талии, а его грудь едва ощутимо касалась моей спины. Хотелось исчезнуть, провалиться, сбежать от этой смущающей ситуации до того, как он проснётся и прокомментирует то, что произошло. Но я не шевелилась. Боялась ненароком разбудить его — и что он неправильно поймёт то, что произошло.

Наверное, нам действительно стоило спать в отдельных кроватях. Хорошо ещё, что он не прижимался ко мне бёдрами…

Несколько минут я лежала в нерешительности и боялась даже сделать вдох. Тело мгновенно напряглось, положение стало некомфортным, так что мне едва ли было понятно, как удалось проспать в этом положении всю ночь.

Может, это я пошевелилась в попытке расслабиться, а может, его разбудили птицы за окном, но Луи вздрогнул, потом сделал вдох и чуть отстранился от меня.

Но ничего не говорил.

Он медленно поднял руку, откатился в сторону, замер. Несколько мгновений в спальне царила тишина, а я старалась даже не дышать, чтобы он не понял, что я не сплю. Потом кровать чуть спружинила, скрипнула — и Луи ушёл, ступая почти бесшумно.

Когда через несколько мгновений тихо щёлкнул дверной замок, а за стеной послышался шум льющейся воды, я выдохнула, перевернулась на спину и потянулась.

Самочувствие было на удивление годным. Меня больше не знобило, слух и чутьё усилились — я даже ощутила особый, терпкий мужской аромат, который исходил от Луи и который станет почти неощутимым после того, как он выйдет из душа.

Я поднялась на ноги и сделала несколько движений, чтобы размять и включить тело. Потом распахнула шторы, открывая вид на нашу террасу. Утреннее, ещё низкое солнце проникало сквозь листву бледными лучами, и я, чуть прищурившись, с удовольствием подставила ему своё лицо.

Когда Луи вышел из душа, дверь в который вела прямо из нашей спальни, я уже накинула лёгкий, струящийся до самого пола, шёлковый халат.

— Доброе утро, — сказал он.

Я обернулась. На нём были только хлопковые свободные штаны и полотенце, которое висело на плечах. На коже, которая туго обтягивала мышцы, ещё виднелись капельки воды.

— Доброе, — ответила я, стараясь смотреть ему в глаза, а не на торс, который казался выточенным из белого мрамора.

Луи прошёл к шкафу и принялся одеваться, будто ему было больше нечего сказать, кроме «доброго утра». Пользуясь моментом, когда он отвернулся, я невольно засмотрелась на его шрам, который теперь, в свете дня, стал намного более заметным. Что могло случиться с драконом, у которого отличная регенерация, чтобы оставить такой след? Эта мысль не давала мне покоя.

Я отвела взгляд и тоже пошла в душ — не столько потому, что и без того собиралась, сколько для того, чтобы не смотреть на то, как он переодевается.

Ведь воспоминания о его прикосновениях были ещё слишком живыми.

Спустя некоторое время я вышла в гостиную, где Луи, надевший белую рубашку и узкий голубой жилет, уже занимался утренним кофе. Горький аромат распространялся на весь дом — и я почувствовала его ещё в душе. Он поставил передо мной крошечную чашечку с почти чёрным напитком, потом достал из кармана тоненький фиал, из которого добавил в кофе несколько капель.

— Твой утренний эликсир, любимая, — сказал он, и его слова совершенно не вязались с подчёркнуто формальным тоном.

Любимая. Это было бы даже приятно, если бы я не знала, что за этим словом стоит.

Посмотрела на чашку. Тёмная поверхность кофе была гладкой, без единого следа. Яд растворился мгновенно, не оставив ни запаха, ни цвета. Просто утренний кофе из рук заботливого мужа.

Я подняла чашку и сделала глоток густого, горького, обжигающе горячего кофе. А через несколько секунд внутри стало пусто. Птицы за окном, которые только что заливались на все голоса, стали далёкими и приглушёнными. Запах кофе, только что такой яркий, поблёк. Аромат Луи, терпкий и мужской, который я ловила всё утро, исчез, словно его никогда не было.