Анна Александрова – Шепот с той стороны. О кармических уроках, лабиринтах в Хрониках Акаши и кошке, гуляющей по облакам (страница 3)
– Эй, парень, что с тобой? – удивилась Наташа, вернувшись. Взяла кота на руки, попутно захватила телефон с тумбочки.
Приземлив Семена возле миски, сделала себе кофе, села за стол и начала набирать текст на экране смартфона:
«
Наташа еще раз внимательно перечитала сообщение. Большой палец замер над кнопкой «отправить». На душе не то что буря, там тропический циклон с торнадо и цунами разыгрались: страшно, совестно, жалко до слез и…
– Мя-я-я-я-а-а-а-а-а-а-а-а-ау! – заорал вдруг Сема истошно, пронзительно, «по Станиславскому» достоверно. Заорал и шмякнулся набок.
Наташа бросила телефон на стол и кинулась к вопящему животному.
– Что с тобой, Семочка? Что случилось? – причитала Наташа, хватая кота на руки и осматривая со всех сторон.
– Мяу-у, – уже спокойнее произнес Сема, но из рук не вырвался. Наоборот, прижался, затарахтел и на всякий случай вцепился покрепче в Наташину пижаму.
– Да ты чего сегодня? – в который раз удивилась Наташа.
Отцепиться получилось не сразу, да и как оторвать от себя мурчащего котейку? Посидели, пообнимались, все как положено у котов и их хозяек. Когда же Наташа вернулась к столу и телефону, то глаза ее невольно округлились. На экране рядом с зелененьким значком мессенджера высвечивалось красным
Дрожащими руками Наташа открыла приложение и охнула: вместо послания завучу текст об увольнении ушел в чат с ее 6-м «Д».
– Твою ж мать, – только и смогла прошептать Наташа. – Как же я так?
А в ответ на ошибочно отправленное сообщение дети писали:
«
«
«
«
… И еще… и еще… и еще.
Наташа ревела в голос, ревела в кота, потом писала в чат, просила прощения и обещала никогда и никуда от них не уходить.
А довольный Сема и не менее довольный Гардиан улыбались и синхронно вибрировали на высоких частотах.
Верховная жрица
Камень пролетел совсем рядом, попал в стражника. Тот завопил, завращал выпученными глазами. Ирма же дико захохотала, за что незамедлительно получила жесткий тычок по ребрам.
– Ведьма! Ведьма! – кричит толпа.
Епископ поднимает руку вверх, призывая людей к молчанию.
– Еще одно доказательство! – ясным, сильным голосом произносит он и резко опускает руку в сторону.
Хромой служитель вкладывает в нее зеленый бархатный мешочек. Священник вытаскивает из мягкой ткани и предъявляет толпе колоду карт:
– Таро! Инструмент дьявола! Его нашли в доме этой женщины, в тайнике за камином!
Вновь загудели, завыли, заскулили, залаяли. Если бы не стражники, разорвали бы ее руками. Но вершится справедливый суд.
– Ирма! – обращается епископ к женщине, произнося слова на распев, словно в трансе. – Пока-а-айся! Призна-а-айся и пока-а-айся в служении дия-а-а-волу!
– И ты отпустишь меня? – дрожащим голосом вопрошает женщина.
Епископ усмехается:
– Ты получишь шанс на спасение там, – поднимает указательный палец вверх. – Здесь тебя уже ничто не спасет… ведьма.
Епископ швыряет карты наземь, колода рассыпается, но переворачивается лишь одна, с изображением женщины на троне в папской тиаре – Верховная Жрица.
– Мне уготована иная судьба, епископ, – поднимает глаза Ирма. – Я принимаю дар. Тебе же возвращаться в этот мир снова и снова, пока не найдешь…
– Сжечь ее! – рычит священник, взмахивает полой расшитого золотом одеяния и шагает прочь с помоста.
Огонь уже занялся, жар его томным маревом окутывает тело. Веревки больно впиваются в грудь – не вздохнуть. Ирма поднимает голову, смотрит в толпу. Добрая половина этих людей бывали у нее: просили помощи, совета, подсказок, хотели знать свою судьбу. Она-то знала… откуда-то все знала. Но знать – не значит избежать. За то и поплатилась. На том и попалась. Погорела…
Средь сотни злобных глаз вдруг пара светлых, полных любви и нежности. Вцепилась в них взглядом. Он. Он! Тот самый, что приходил во снах.
– Гардиан, – шепчет она и тут же кричит от жгучей боли.
– Все хорошо, – отвечает неслышно, лишь движением губ. – Делай как учил. Закрой глаза и делай как учил.
Она послушно следует его указаниям. Закрывает глаза, расслабляет тело, выскальзывает сознанием из его оков, летит свободно над толпою. И слышит лишь
– …Ирма. Баба Баирма. Баба Баирма, – монотонно теребит ее за рукав Саянка, любимый правнучек, младшенький. – Баба Баирма, там к тебе пришли, баба Баирма.
Баирма раскрыла глаза, невидящим взглядом посмотрела на ребенка, на комнату, на женщину в дверях. И тут проснулась окончательно, встряхнула головой, прогоняя остатки сна.
– Вы в порядке, нага саэжы[1]? – встревоженно смотрит на нее Сэсег.
– Да, задремала чуток. Что случилось, а?
– Люди пришли, принять просят. Не наши – городские, русские.
– Поздно что так? – заворчала старуха, но потянулась за изогнутой деревянной клюкой, поднялась на ноги, зашаркала ногами по полу.
– Так звать или нет?
– Зови, раз уж тут, посмотрю.
Сэсег юркнула в дверь, потом просунула голову обратно, потянула воздух широкими ноздрями:
– Горелым пахнет, нагасаэжы, в вашей комнате пахнет.
– Давно сгорело все, э? Зови людей, Сэсегма.
Баирма доковыляла до стола, покрытого тканевой цветной скатертью, села на крепкий деревянный стул, достала рукой до зеленого бархатного мешочка, подтянула к себе.
За дверью послышались шаги, робкий стук. В проеме нарисовалась грузная, холеная русская женщина. Не старая, вовсе нет. Но уставшая.
Шаманка сощурила и без того узкие щелки глаз. Смотрела не на женщину, а за нее. За спиной гостьи –
– Здравствуйте, Баирма Эрдыниевна, – заговорила женщина и суетливо заелозила руками в большой сумке.
Баирма указала взглядом на второй деревянный стул. Женщина села и снова засуетилась. Достала из сумки бутылку молока, печенье, конфеты. Выложила на стол.
– Я не знаю, правильно ли, – заговорила быстро. – Сказали, надо сладкое принести и молоко, а как и что… я не знаю.
– Звать как? Пришла зачем? – рубила вопросы Баирма, а руки уже развязывали тесемки бархатного мешочка.
– Дина я. Дом продать не могу. Уехать в Москву хочу, дочь уже там. А тут дом. Большой. Жалко бросить. Хороший. И продаю недорого. Покупатели приходят, нравится. А потом срываются. Три раза уже сделка сорвалась. Может, заговор какой? Может, прокляли?
– Э-э-э, глупые, все вам проклятья да дьяволы мерещатся. В себе разберитесь сначала, – шаманка презрительно фыркнула.
Она сжала в руках затертую зелень бархата, прошептала что-то в сухие ладони и высыпала из мешочка россыпь цветных камней. Долго не разглядывала, и так все ясно. Глянула лишь за спину женщине разок, чтоб в
– Ты, – говорит Баирма, – давно к матери-то ходила?
– Я? – губы Дины в тонкую ниточку растянулись. – Сестра ходит. Как положено, на Радоницу была, убирала могилу.
– А ты? Чем на мать обижена? Чего простить ей не можешь?