Анна Агатова – Шальная магия. Здесь (страница 50)

— Ольга Викторовна, на минутку.

И пока Люба, комкая промокший шарф, давила рыдания и пыталась взять себя в руки, тихо и очень быстро что-то говорила главному бухгалтеру. Та всё поджимала недовольно губы, но когда обернулась, проговорила:

— Пишите, Любовь Никитична, в счет отпуска. На неделю.

Люба села писать. Руки дрожали и буквы получались корявыми, а ещё и носовым платком приходилось удерживать слезы, чтобы не капали на заявление. Вялую мысль о том, что же такого нашептала Варя начальнице, Люба прогнала без усилий — да какая разница?

На выходе из отдела, когда заявление было написано, подписано и одобрено, к Любе подошла Варя — в глазах сочувствие:

— Ты ноут возьми, может, отвлечешься хоть? И звони, если нужно будет. В любое время звони, слышишь?

Люба кивнула: да, верно, ноут она заберет. Что он тут будет целую неделю лежать без дела? А позвонить… Вряд ли, но все равно спасибо.

***

Она сидела рядом с Тефиком всё время, гладила его то по голове, то по лапе, то по спине. И плакала, плакала, плакала. О себе и своей неудавшейся жизни, о собаке, ставшей ей единственным другом, о не сбывшихся мечтах.

Глубокой ночью в одну из стертого ряда ночей пёс в последний раз вздохнул и затих. Люба кое-как перебралась на диван и ещё долго рыдала в подушку. Как-то незаметно заснула, а когда проснулась, долго не могла понять, почему же ей так плохо.

Села, растерла лицо, осмотрелась. Всё, как всегда. Но голова… Потрогала лоб. Болит. И лицо. Лицо опухло. Осмотрелась. И только когда увидела пса, вытянувшегося на коврике, вспомнила и тихо заскулила — плакать уже не было сил.

Она, наверное, так бы и сидела, если бы не Варя, позвонившая в обед.

— Люба, привет. Ты как? — голос приятельницы был осторожный.

— Он умер, — невнятно прогудела Люба в трубку и опять заскулила.

Варя долго молчала, и это было хорошо. Заговори она, Люба сбросила бы вызов, а так просто забыла, что держит в руке телефон. А когда опомнилась, снова поднесла к уху и простонала:

— Что мне теперь делать?!

Она хотела спросить о том, как ей теперь жить, за что держаться, где искать смысл, но Варя поняла по-своему.

— Люба, Лю-юб! — позвала тихо и осторожно. — Ты телефон далеко не убирай, я сейчас все разузнаю и перезвоню. Хорошо?

Люба не ответила, опять зарыдала. Слез не было, и сухие спазмы драли горло. Но Варя перезвонила действительно быстро.

— Люб, ну можно самой, можно на дом вызвать. Тебе же лучше вызвать, да?

— Кого вызвать? — прохрипела Люба, не понимая.

— Бригаду, Люб, чтобы собаку забрать. Хоронить животных в черте города тоже надо ну… как-то.

— И как?

Трубка вздохнула и ответила:

— Кремация. Они у себя и захоронят сами. Так что, вызвать тебе бригаду?

— А с ними можно? — не переставая шмыгать распухшим носом, спросила Люба.

— Думаю, да. Я перезвоню. А ты… Сможешь Тефика завернуть в какую-нибудь ткань?

— Да, — хрипло выдохнула Люба.

***

Останки ей не отдали, как и говорила Варя, сказали, что закапывают сами, и что приходить на могилу не надо, и что уже все оплачено, и вежливый парень, который приехал за Тефиком и перед выходом из квартиры заставил проверить все ли она закрыла и выключила, после кремации даже провел Любу до остановки автобуса и стоял рядом, пока не подъехал нужный ей маршрут.

В автобусе люди настороженно посматривали на всклокоченную женщину с распухшим лицом и покрасневшими глазами, но Люба ничего не замечала. Мимо неё мелькали дома и голые деревья, ледяные лужи окатывали грязью низкую маршрутку, мешая видеть, но она только моргала и смотрела в пустоту. И проехала бы дальше, да видимо, на той остановке часто садились вот такие отрешенные и зареванные, потому что водитель громко спросил:

— Кто от собачьего кладбища? Вам вроде выходить.

Люба немного удивилась, но присмотрелась и поняла, что ей и в правду выходить. Сил двигаться не было никаких, но она вытолкала себя на промозглый зимний холод. А когда зашла в квартиру, с облегчением отметила, что в коридоре никого нет. От усталости даже ноги переставляла с трудом. Еле стащила сапоги. Носок одного всё срывался и срывался с пятки другого, и снять получилось далеко не сразу. Постояла над валяющимися на полу сапогами — руки висели плетьми, мыслей не было, только противная горечь во рту. Наконец собралась с силами, наклонилась, чтобы поднять обувь, но покачнулась и едва не упала.

Хорошо, что никто не видит. Толстая Людка, как узнала, что Тефика больше нет, вздохнула облегченно, но хоть промолчала. А Димка, выползший из своей комнаты, когда приехала бригада, и увидевший сверток с мертвой собакой, завыл, как баба, и прослезился.

Люба выпрямилась и, держась за стену рукой с сапогами, а другой — за ноющую грудину, несколько минут пыталась отдышаться и прийти в себя. Махнув рукой на пропажу тапок, пошла в комнату.

Сапоги грохнулись об пол, когда она заметила, что дверь в её комнату приоткрыта, а замок варварски взломан. Опершись о косяк, заглянула внутрь. С тоской отметила следы суматошных поисков — раскрытые дверцы шкафа, вывороченные ящики комода, разлетевшиеся по полу книжки.

Вздохнула со стоном, с трудом сняла пальто, не с первой попытки повесила на крючок у двери и бросила сумку на холодильник. Надо идти и разбираться, благо, недалеко. Выходя, наткнулась на сапоги, остановилась, подумала — мысли шевелились с трудом, — и запихнула их в комнату ногой. Дверь так и осталась распахнутой.

И по стеночке побрела к Димке, на звуки пьяного бормотания.

Его дверь была прикрыта, но не заперта. Люба ткнула в неё босой ногой в тонких колготках. Димка и Семёныч сидели за нищенским столом, заставленным несколькими пустыми бутылками и какой-то посудой вперемешку с консервными банками.

— Любаня, — повернулся к ней Димка, и тут же сморщился, заплакал. — Как Тефку жалко!..

Затряс головой, тоненько, отчаянно взвыл.

— Такой был… Такой пёс! Семёныч, ещё по одной — помянуть. — И снова мокрое от слёз лицо любимого когда-то мужа повернулось к ней. — Любань, давай с нами, а?

— Что стащил? — спросила устало — сил не было ни злиться, ни обижаться.

— Люб… ка, так помянуть же… — икнул и с трудом округлил заплывшие глаза Димка.

— Что, спрашиваю, стащил? Ноутбук?

— Ай, ещё купим! — с пьяной удалью махнул он рукой.

Люба молча повернулась и ушла.

В своей комнате села в любимое кресло, руки снова безвольно упали вдоль тела. Медленно осмотрелась. Маленькая скромная комнатка, бедность, ужасные соседи и никакого будущего.

Потянулась к выпавшей из комода коробке. Подняла. Открыла.

Паспорт. Подольская Любовь Никитична, дата рождения. Вспомнила, что скоро день рождения. Бог ты мой, ей скоро пятьдесят…

А ниже — фотографии. Смешной маленький Никитка в детском саду… Вот он первоклассник, с цветами почти в его рост и щербатой на два передних зуба улыбкой, вот угловатый школьник, неловко отворачивающийся от неё, стоящей рядом и просительно улыбающейся — она до сих пор помнила, как уговаривала его сфотографироваться тогда, а он всё упирался. Вот он, принявший присягу…

Под фотографиями — свидетельство о смерти. Никита Дмитриевич Подольский, родился… Умер… Двадцать один год. Всего двадцать один!

Эх, Никитка, Никитка…

Как она волновалась, как переживала, боялась, когда он пошёл в армию! А он отслужил. Вернулся. На работу устроился. Девушки ещё не было, но совсем ведь молоденький, всё впереди!.. И такая нелепая смерть: подрался на улице зимним вечером и замерз в двухстах метрах от дома.

Люба отложила свидетельство, чувствуя, как горечь переполняет уже не рот, а всё её существо, и от неё становится больно в груди. И руки сами перебирают бумаги.

Следующий документ — большой, розовый. С разводами. «Договор о государственной регистрации права». Документ такой солидный, торжественный и такая малость — собственность на комнату, одну-единственную комнату в девять квадратов в шестикомнатной коммунальной квартире по адресу… Мда, целая комната в её полном распоряжении! Люба невесело усмехнулась.

А вот ещё один бланк, зелёный. Свидетельство о расторжении брака. Подольский Дмитрий Витальевич и Подольская Любовь Никитична.

Сколько уже прошло? Семь лет? Или восемь? Ей не хочется считать. Развелись и легче стало. Не счастливо, нет. Просто легче.

Люба задумалась. А может, не стоило тогда рубить сплеча? Может, нужно было потерпеть, и Димка выправился бы?

Но она так устала! Терпела долго, долго боролась: собаку завела, Тефика, чтобы отвлечься самой и отвлечь мужа. Всё ждала, что вот, он, наконец, отгорюет, очнётся, придёт в себя. Может, они уедут или попробуют — отчаянная надежда! — родить ещё одного ребенка. А если не получится, возьмут из детского дома?..

Но Димка не очнулся. Как она ни старалась, как ни тащила его, всё было напрасно — он пил, рассказывая, что никак не может пережить смерть сына. Не сработало кодирование. Не помог психолог, не спасла собака.

А ведь Никитка и её сыном был, единственным. Мальчиком, которому досталась вся её нерастраченная на других детей, которых они так и не решились родить, любовь! А любви этой было так много… И как только она не испортила этой огромной, такой чрезмерной любовью сына?.. Или, может, потому и ушел так рано, что получил всю любовь, что причиталось ему на веку?

Она, Люба, тоже сына потеряла, и у неё тоже сердце болело и душило горе, и очень хотелось быть слабой и плакать, выть от горя и безысходности. Но Димка не обнял её, не утешил, не подставил плечо. Нет, он топил своё горе, забывался и забывал. И Люба махнула рукой — зачем спасать того, кто не просит об этом, того, кому твоя забота не нужна?