Анна Агатова – Шальная магия. Здесь (страница 4)

Жуя макароны, прислушивалась к воспитательной беседе. Ага, кажется, отпрыск ещё и дневник потерял!

Про Вовку она не врала, хотя правды в её словах было не так уж много. Люба в самом деле встретила на улице знакомую, работавшую в школе учителем английского, и та, как и всегда, посетовала, что дети плохо учат её предмет, что самим им трудно, а родители не помогают. Дежурная фраза, не более, но Вовке подходила идеально — у него на круглой конопатой мордашке всегда были написаны лень и жажда безделья, так что лишнее надзирательное внимание мамаши ему точно не помешает, а Люба как раз воспользуется паузой и поест.

Для большего спокойствия стоило, конечно, уйти к себе в комнату, но сейчас и тут никто не помешает. Людка станет допытываться у Вовки о дневнике, который он, скорее всего, спрятал, разъярится, станет требовать показать тетради, или, не дай бог, залезет в его портфель; Димка будет и дальше прятаться, до самой ночи или пока на кухне не закончится уборка; Матвеевна — общаться с Тефиком о предложении дочери и тоже не появится. Остаётся только Семёныч. Он, в принципе, может выползти из своей норы — самой дальней комнаты, но Люба услышит его характерные шаркающие шаги ещё издали и успеет уйти. Зато если она поест прямо на кухне, то не придётся ходить туда-сюда с грязной посудой, и она в итоге быстрее справится с уборкой. Поэтому и ела быстро, не особенно чувствуя вкус, и всё отчетливее ощущая, как тонкие нити предвкушения звенят, словно гитарные струны, как всё важнее становится вопрос: фрау или фру?

Вымыв посуду, принялась за уборку. Руки сами торопливо тёрли и чистили плиту, мыли раковину, орудовали веником и… подрагивали. Мысли уже были там — в чудесном мире, сотворённом её «шальной магией», и в душу закрадывалась радость, что вечер так хорошо складывается: она вот-вот закончит все дела, ничего неожиданного не приключилось, и даже Тефик до сих пор не появился. Значит, есть возможность творить долго и спокойно.

Закончив на кухне, под звуки разгорающегося воспитательного скандала быстро заскочила в душ, а на обратном пути, пробегая мимо Димкиной комнаты, на секунду замерла и сказала достаточно громко, чтобы быть услышанной через дверь: «Еда на холодильнике, успей, пока Семёныч не нашёл», — и спряталась у себя.

Поворачивая ключ в замке, улыбалась — в душе звенело: «Сейчас! Сейчас! Сейчас!» Люба торопливо делала последние приготовления — надевала теплые носки, усаживалась в кресло и тянулась за вязанием. Всё внутри восторженно вибрировало: наконец!

Спицы удобно легли в дрожащие от нетерпения руки. Первая петля, вторая, третья… И вот комнату наполнило мерное звяканье, пальцы вошли в ритм, и Люба счастливо вздохнула, погружаясь в сказочный мир.

Глава 2. Там

Девушки сидели вокруг маленького столика. Ровные спины, изящный изгиб шей, у всех, кроме одной, в руках — рукоделие. А та одна, которая не вышивает, держит книгу и читает вслух. И сейчас была очередь Альбины читать.

— Учитесь говорить изящно, это украшает девушку, — наставляла фру Ромашканд, похлопывая собачьим стеком по ладони. — Чтение вслух — лучшее средство при подготовке к изящному разговору. Язык запомнит нужные слова, и в нужный момент красивые фразы сами станут выскакивать изо рта, а мнение света о вас взлетит до небес.

Фру высокая, прямая, как палка, и такая же худая. Со спины её можно принять за девушку. Даже медлительная, осторожная, — надо полагать, из-за возраста, — походка не выдавала её. Только лицо в глубоких продольных морщинах, словно его помяли, говорило, что фру давно, очень-очень давно немолода.

Бывшая придворная дама со свойственной ей неспешностью прохаживалась за спинами учениц, готовая в любое мгновенье исправить, вмешаться, воспитывать…

Она всегда прохаживалась. То ли боялась казаться старой и немощной, то ли и в самом деле ей не сиделось. А может, подавала пример. Потому что:

— Помните, что на вас всегда смотрят, всегда оценивают! Помните и соответствуйте!

Сама-то она помнила всегда и всегда соответствовала. Альбина же впитывала наставления и изо всех сил училась постоянно помнить и соответствовать. Надо сказать, что получалось у неё с переменным успехом. Иногда казалось, что всё удаётся и вот уже он, успех, рукой подать, и тут же случалось что-то такое, от чего встряхивало: «Не спать! Не расслабляться!»

И наоборот, когда казалось, что всё, сил больше нет, нужно всё остановиться, бросить и прекратить напрасные попытки, с неожиданной стороны приходил знак, что всё получается. Например, как это было с их поездкой в столицу, когда самым неожиданным образом всё устроилось к лучшему. Поэтому Альбина старалась. Старалась всегда и везде — правильно ли ступать, присесть ли за обронённым платочком, обмахиваться веером, изящно поворачивать голову или улыбаться.

Сейчас она читала вслух и изо всех сил старалась, чтобы язык запоминал нужные слова, и чтобы красивые фразы выскакивали сами, потому что мнение света для неё важно. И не просто важно, а архиважно!

Она проговаривала слова плавно, неторопливо, правильно, стараясь понять и запомнить, не забыть двигать губами несильно, аккуратно, при этом слегка улыбаясь. И кажется, у неё получалось.

Мадам кивнула, стукнула стеком по ладони — это было знаком передать книгу другой девушке, — развернулась и медленно двинулась вдоль сидящих вокруг рукодельного столика, такого маленького, что на нём помещались лишь нитки и ножницы.

Альбина, послушная знаку, передала томик соседке слева, ощущая, что, кажется, справилась и можно собой гордиться. Юнита, отложив вышивку, перехватила книгу.

И то ли это ложное ощущение успеха заставило напрячься, то ли фру, шедшая за спиной, воспринималась как опасный хищник, но на резкий свист Альбина среагировала до того, как узнала его — резко выпрямилась и прогнулась вперёд. Но наставница достигла цели, и пусть самым кончиком, но всё же дотянулась хлыстом. И удар ожег спину.

Альбина так и застыла с выпрямленной спиной, закусив губу и прикрыв глаза. На лопатке пульсировала боль, а показывать слабость не стоило, ведь «на вас всегда смотрят, всегда оценивают!», поэтому помнила и соответствовала — держалась, терпела. От боли и обиды под веками закипали слёзы. Но выпустить их? Нельзя! Потому и глаза крепко зажмурены.

От этого тишина в комнате обступила её плотно, будто укутала тяжелым ватным одеялом, заглушив все звуки. А когда ничего не видишь, уши слышат по-другому: отчетливее, ярче. И учащенное дыхание фру Ромашканд, звук её шагов, такой хоть и редкий, но нервный, слышны так, будто она шагает прямо за спиной. Хотя Альбина точно знает, что старуха уже отошла к окну — её всегда успокаивало что-то за пределами комнаты с «несносными фрекен».

…Люба остановила мерное движение спиц и задумалась, прикусив губу. Она потерлась спиной о спинку кресла, размышляя о словах. Если «фру» воспринималось ещё так сяк, то «фрекен» — как-то странно. Даже смешно. А она не хочет, чтобы смешно. Девочку вот жалко — её воспитывают нечеловеческими какими-то методами. Не до смеха вообще.

Взять, что ли, мадам и мадмуазель? Или вообще придумать что-то своё? Ладно, пусть пока побудут мадам и мадмуазель, а потом она, может, придумает, что-нибудь более подходящее.

…В комнате — ни звука, кроме шагов мадам Ромашканд. Ни скрипа стула, ни шелеста платья, ни вдоха. Будто, кроме старухи и Альбины, в комнате никого нет.

Чуть приоткрыв влажные глаза, девушка убедилась — все на месте, все перед ней. Застыли просто. Сидят как статуи, смотрят прямо перед собой, даже не моргают. Они всегда вот так замирают от ужаса, не глядят ни на неё, ни друг на друга.

Ну да, получить стеком — это и больно, и унизительно, и… да, обидно, очень обидно. И каждая боится звука хлыста, рассекающего воздух, боится боли, унижения. Хотя это и странно: инструмент дрессировки собак свистит только над Альбиной.

Стек мог упереться в шею любой из них, и это было знаком к тому, что нужно приподнять голову, в руку — и тогда воспитаннице приходилось двигать локтями и кистями более изящно, в поясницу — «Приседать за упавшей перчаткой нужно боком, дитя моё, боком!» Вот и всё, чего они могли бояться. А Альбине, и только ей одной, доставалось жестко, наотмашь, и только у неё на теле появлялись синяки. Болезненные. Чёрные. Которые приходилось прятать от матери.

Да, правда была на стороне мадам: Альбина не соответствовала. Она часто забывала. Иногда про изящество, иногда про платок или вежливую полуулыбку, но чаще всего про осанку. А ведь записываясь на курсы к мадам Ромашканд, обещала выполнять все её требования и согласилась нести ответственность, если выполнять не будет.

Вот только… Обидно это, когда к тебе относятся, как… Как к собаке! Особенно когда рядом те, к кому отношение другое. И эти, к кому отношение другое, и сами относятся странно — избегают Альбину. Не отворачиваются совсем, нет. Но вот как сейчас — не смотрят, отводят взгляд как от прокаженной. Или заразной. Может, боятся, что, если выразят Альбине своё расположение, мадам Ромашканд и их вот так же, стеком?

А ещё и Римма…

Мадам отошла в угол комнаты, а Юнита, перехватившая книгу, отмерла и чуть подрагивающим голосом принялась читать. Римма — она сидела справа — шепнула Альбине сквозь зубы и не повернувшись: