Анна Агатова – Шальная магия. Здесь (страница 15)

Потому что оба знали: не пройдёт, не минуется.

И ему нужно сказать, а ей — выслушать.

Слова давались трудно, прерывались паузами, наполненными хриплым свистом. От напряжения на лице отца выступала испарина, делая его кожу, бледную, рыхлую, вовсе серой.

А он говорил. Как и всегда, в жизни ли, в работе — через не хочу, через не могу, напрягаясь и преодолевая себя. Говорил:

— Ты у меня умница, и я горжусь тобой… Обещай же, что все мои усилия не напрасны…

Альбина сжала его большую и слабую ладонь в своей, чувствуя, как подступают слёзы.

— Обещай, что будешь счастлива… — выдохнул он наконец и замолчал, глядя на неё требовательно.

Попытался облизнуть пересохшие от тяжелого дыхания губы. Не получилось. Альбина дрожащей рукой отерла отцу пот со лба и тонким, писклявым от задавленных слёз голосом пробормотала:

— Не волнуйся, папа. Только не волнуйся!

Он сжал пальцы вокруг её руки и напрягся, привставая с кровати, подался к ней, задышал чаще, со свистом и всхлипом, вглядываясь в её лицо.

— Обещай!.. — потребовал натужно.

На его лбу прямо на глазах росли капли пота, губы синели, становясь фиолетовыми, и, казалось, синева разливалась по лицу вниз, к шее. Альбина всхлипнула, рот дернулся в попытке улыбнуться, но пришлось тут же закусить губу, чтобы позорно не разреветься.

Она только и смогла, что кивнуть.

Один раз.

Нерешительно, робко.

Но отец расслабил пальцы, уронил голову на мокрую от пота подушку и облегченно перевёл дыхание, но испытующего взгляда на отвёл.

Тогда она закивала, ещё и ещё, мелко и часто, не в силах сказать ни слова, но стараясь успокоить его и осознать, запомнить отцовские слова, чтобы потом исполнить просьбу умирающего в точности.

Справившись со слезами, выдавила:

— Да, отец. Я буду счастлива. Обещаю.

И он с едва заметной улыбкой качнул головой, будто кивнул, прикрыл глаза. Вздохнул. Почти спокойно, почти глубоко…

А выйти в свет, на первый бал в таком прекрасном платье — разве не счастье? Разве такой наряд не послужит их с матерью целям? И, значит, хоть немного, хоть чуточку она уже исполнит его просьбу.

И поэтому готовое платье прибыло в особняк наставницы не за два дня, как того требовала мадам, а утром в день бала, за каких-то несколько часов до отъезда.

Девушки, легко перекусив, завернувшись в халаты, уже томились в очереди к куаферу. Мастер причёсок, мужчина средних лет с сердитым лицом, неторопливо, но притом споро работал над волосами, недовольно бурча себе под нос, — в этом городе сегодня множество дам и девушек собиралось на бал, и многие из них так же томились ожиданием.

Одна из дебютанток уже встала с бархатной банкетки, торжественно неся аккуратно уложенные локоны и нервно улыбаясь — бал с каждой минутой был всё ближе, и не только у неё, у каждой перехватывало дыхание и подрагивали колени, а улыбки становились всё нервознее.

Да и мадам Ромашканд добавляла градус в эту перегретую атмосферу: когда наконец привезли платье, она в гневе выговаривала Альбине, отведя её в другую комнату.

Два дня задержки дались Альбине непросто: она выслушала не одну, подобную сегодняшней, гневную тираду мадам о девушках, которые не могут собраться вовремя, не умеют сделать правильно заказ, а ещё — о бесхребетности таких девушек, раз не умеют жестко поставить сроки прислуге, коей, безусловно, является портниха. Выражения у мадам были исключительно вежливые, слова самые простые и даже широко употребимые, а вот то, как она говорила эти слова…

Альбина молчала и поглядывала на застывающих в такие минуты, словно кролики перед удавом, товарок по обучению. Они ведь даже не догадывались, что это тоже часть учёбы, что это опыт, хоть и непрожитый лично, а лишь наблюдения со стороны, пугающие, дергающие струны души, но тем и западающие в память. И когда-нибудь одна из них, а может, и не одна, применит то, что слышит сейчас, против такого же бесправного существа, как Альбина.

Сначала она молчала и кивала, соглашаясь. Да, не может, да не умеет, да, не поставила сроков. Почему бы и не согласиться, ведь на кону куда большее, чем просто обида на несправедливые обвинения?

Когда в этих гневных выговорах стали мелькать упрёки в глупости, самонадеянности и напрасной трате денег, Альбина не сдержалась и возразила, что это её деньги и она вольна распоряжаться ими, как посчитает нужным. Но мадам, услышав такое, разъярилась так, что замахнулась на Альбину стеком. Девушке удалось увернуться, но убегать она не стала, но и терпеть покорно не смогла.

Стоя напротив мадам, глядела ей в глаза, молчала и лишь желваки чуть заметно двигались на скулах.

Рука с хлыстом подрагивала, готовя новый замах, гневно дергались ноздри старухи, но вот взгляд был всё такой же твердый и неподвижный, словно кинжал, воткнутый в горло противника. Несколько мгновений этой дуэли взглядов, и наставница хлестнула стеком по своему ботинку, резко развернулась и вышла, держа спину подчёркнуто прямо.

— Ах, Альбина, зачем вы её дразните?

Голос Риммы — тихий и дрожащий — показался незнакомым, когда подруга заговорила, тронув Альбину за локоть. Та только вздохнула и пояснила, не отрывая застывшего взгляда от захлопнувшейся двери:

— Я не дразню. Просто… Просто она пытается удержать власть.

— Ах, но ведь это её дом… — робко проговорила Римма. — Она нас учит, наставляет…

Альбина перевела взгляд, посмотрела в огорченное, растерянное лицо подруги, а потом со вздохом ответила:

— Она просто злится, что я заплатила ей не полную сумму, как вы.

Римма приоткрыла рот, округлила глаза и даже назад чуть отодвинулась от удивления. Ну да, таких девочек-цветочков родители вряд ли приглашали обсудить этот странный предмет, одновременно и необходимый, и стыдливо замалчиваемый, — деньги.

— Да, — подтвердила свои слова Альбина и обвела взглядом девушек, которые уже двигались, выходя из своего замороженного, «кроличьего» состояния, и смущенно отводили глаза. Альбина, хмыкнув, улыбнулась и добавила рассудительно: — Но ведь это было её решение, не так ли?

И пожала плечами.

Да, вот такая она независимая и непоколебимая: и про деньги говорить может, и с мадам спорить, и от хлыста увернётся. И никому никакого дела нет до того, как больно у неё на душе, как рвутся наружу слезы, и приходится выше задирать подбородок, чтобы влага осталась в глазах. Поэтому никто об этом и не узнает.

И вот эти воспитательные беседы наконец позади, потому что платье доставили, Альбине сделали прическу, и она надела свой чудесный наряд.

И… разразилась новая гроза.

— Вы немедленно обрежете это безобразие! — глаза мадам выпучились, а ноздри тонкого костистого носа раздулись.

Длинный палец с перстнями указывал на свисающие бутоны.

Альбина смотрела в это лицо, подмечая детали — подрагивающие губы, пульсирующую на виске жилку, сузившиеся глаза, сжатые челюсти, натянувшие кожу. Сомневаться не приходилось, что мадам в бешенстве.

Подчиниться ей? Стать такой, как все?

Альбина молчала, размышляя.

Старуха дернулась, словно деревянная кукла на ниточках, развернулась и, чеканя шаг, прошла к комоду, где лежали принадлежности для рукоделия. Девушки, сидевшие на диване в гостиной, по привычке не дышали — ни единый звук не разбавил сухой стук каблуков по паркету. Жили на бледных лицах дебютанток только глаза, испуганные, расширенные, с ужасом следящие за происходящим.

Мадам таким же неестественным, ломким движением дернула ящичек — он взвизгнул, как раненный зверёк, — выхватила огромные портновские ножницы и, так же вдавливая каблуки в пол, вернулась.

Ножницы блеснули на раскрытой ладони протянутой руки.

Альбина, не проронив ни звука, подняла глаза от холодного металла. Лицо мадам Ромашканд не блестело, всё же не сталь, но промораживающая ненависть делала его таким же мертвым, как и инструмент в её руке. Живая старуха, разряженная в шелка — черное с серым, словно вороньи перья, и при этом совершенно безжизненная, заледеневшая.

Альбина смотрела. Молчала. И не двигалась.

Забыть об отце? Предать его?

Тогда, когда осталось только явиться на бал и найти свою судьбу, эта старуха с ненавистью в глазах протягивает ей ножницы, заставляет стать несчастной и нарушить обещание? Обрекая матушку на судьбу нищей приживалки, никому не нужной, вынужденной после смерти мужа униженно просить у чужих кусок хлеба?

Отец.

И перед глазами встало его лицо, одутловатое, уставшее, всё в испарине.

Мать…

Её испуганные глаза, загнанного в ловушку зайца.

Обрезать цветочки?

Если Альбина согласится, значит, предаст их и сама лишится будущего.

Нет! Ей нужен муж, и не кто попало, а обязательно — хорошая партия. Лучшая.

Альбина опустила взгляд на тонкие нити, свисавшие по всему лифу, на легкие, покачивающиеся на них, бутоны. И это платье, эти цветы… Это не просто так, это часть важного не только для неё дела. А кто такая эта женщина?

Альбина подняла голову и снова посмотрела в полные ненависти глаза.

Почему она смеет приказывать? Она всего лишь компаньонка для бала, одного-единственного бала. Её задача подсказывать, как себя вести, помогать, ограждать от ошибок. А эти ножницы в подрагивающей от ярости старческой руке — подсказка? Ограждение от ошибок?