Анна Агатова – Позволь чуду случиться (страница 17)

Понимаю — это замкнутый круг: работать, чтобы прокормиться, а на большее заработать не хватает квалификации. А чтобы повысить квалификацию, не хватает денег, которые уходят на прокорм.

— Откуда деньги у … ? — как назвать тех, кто тут магии обучается? Школьники? Студенты? Но Жажа понял меня и так, кивнул и ответил:

— У них состоятельные роды, мамы и папы маги, богатые.

Неужели же здесь из низов никто никогда не пробивался наверх? Настоящий талант всегда найдёт себе дорогу! Но промолчала. Ведь явно назревало какой-то продолжение.

— Тем более мужчина, — Жажа понурился и крутил кружку по столешнице, стараясь, чтобы содержимое омывало стенки, но не выплёскивалось наружу. Эквилибрист хренов.

— Почему «тем более мужчина»? — спросила осторожно, а он устало поднял голову, посмотрел тоскливо.

— Женщина заработать может так, как у мужчины не получится никогда.

Меня бросило в краску. Это он сейчас на что намекает?

— Не понимаю, — сказала осторожно и отодвинула кружку, собираясь встать. Хотелось уйти и не слушать всякие глупости.

— Бои найи, — сказал он.

— Что? — не поняла я.

— Женские бои, — пояснил Жажа. — Там такие деньги получить можно! М!..

Он мечтательно и одновременно тоскливо прижмурил глаза.

— Сегодня будет пара боёв. Могу повести тебя, показать.

— Сейчас? — я обернулась к окошку, за которым была темнота, и лишь чуть синеющее небо намекало, что ещё не глухая ночь, а только поздний вечер.

— Да, скоро, — сказал Жажа и пошёл налить себе ещё запареных трав.

У меня в голове защёлкал калькулятор: сколько времени осталось до отбора в столичной школе магии? Сколько туда добираться? И если будут деньги, то я уеду отсюда и быстро. И не вернусь.

Я обвела взглядом убогую кухню.

Вспомнила сегодняшнюю сцену в лавке, сверкавшие бешенством и жаждой убийства глаза спокойного обычно дядюшки Гилерма. Взгляды Пенгуэна тоже вспомнила — ненавидящие, жестокие. И как Жажа иногда плотоядно смотрит на меня, как пытался ущипнуть за… мягкое место.

— Хочу, — решительно сказала я.

Я не боец. Но кто знает, что там за бои такие? Может, и правда, стоит попробовать?

****

Меня потряхивало.

Началось это ещё по пути на бои.

То ли предвкушала скорые волнующие перемены в жизни, то ли зябковато было, то ли ночные улицы городка, тихие, будто вымершие, пугали зловещим слабым светом из окон, на фоне которых темнота казалась живой и подвижной. Рука тянулась за поддержкой. Но хватала воздух — я не могла взять за руку Жажу.

— Пойдёшь на шаг позади меня, — сказал, выходя из дома. В тот момент я только порадовалась: с таким-то кавалером гулять — только позориться.

А когда ночь окружила подвижной, почти живой темнотой, зашуршала резкими звуками в тёмных закоулках, внезапно дохнула в затылок прохладным ветром, сея ледяные иголки ужаса вдоль позвоночника, я пожалела, что единственного сейчас близкого человека — Жажу — за руку не возьмёшь.

Он шёл торопливо, нетерпеливо и явно знакомым путём, а мне незнакомая дорога бросала под ноги камни и мусор, делая подножки и заставляя дрожать ещё сильнее.

А сами бои найи вывернули мой мир, оказавшись мерзкими по сути и ужасными по исполнению, перетряхнули внутренности, как в запорожце по бездорожью. Я смотрела и с трудом дышала — ком подступал к горлу.

Это было ужасно! Чудовищно!

Ареной была большая лужа. А может, это был невысокий, по колено, бассейн, — слабые светильники были направлены на фигуры в центре, и хорошо видно было только их. Но абсолютно не вызывало никаких сомнений, что чавкающее под ногами найи — жидкая грязь. Потому что женщины, которые дрались в этом болоте, были с ног до головы заляпанные, перемазанные тёмным, скользкие. Они дрались безо всяких правил, нанося жуткие удары в лицо, в грудь и живот, визжали и орали, вцепляясь друг другу в волосы и лица, валили в грязь, лягались ногами, облепленными промокшими юбками и норовили выцарапать глаза.

И я не сразу поняла, что женщины эти по пояс обнажены.

Не могла поверить.

Не верила.

И только когда одна из драчуний упала едва ли не под ноги бушевавшей толпе полупьяных мужиков, что оглушали меня, больно толкали локтями в бок и в спину, и я явственно рассмотрела её обрюзгшее рыхлое тело с отвислой грудью, хоть и грязное, но без сомнений голое, поверила.

Поверила. И едва не рассталась со скромным своим ужином.

А мужчины вокруг сально комментировали достоинства упавшего грязного тела, упивались тем, что более удачная противница схватила за липкие волосы неудачницу, потянула её вверх, неудобно выворачивая той шею, и, скалясь, засмеялась, победно оглядываясь вокруг.

Упавшая слепо шарила руками в попытке схватить победительницу, но скользкие пальцы не могли ухватиться за покрытую толстым слоем грязи ткань, и потому беспомощно скребли по ней, как у умирающей. От отчаяния проигравшая завыла надрывно, на высокой отчаянной ноте, и противница злорадно пнула её ногой по почкам.

Тупой звук удара отдался у меня внутри очередным всплеском тошноты.

Передо мной были не женщины. Передо мной были дикие, взбесившиеся животные. Отвратительные, потерявшие человеческое лицо. Злобные, мерзкие твари.

А зрители орали, требуя вырвать волосы, сломать руку, разбить нос коленом. И волна садистского наслаждения объединила всех зрителей, заставляя их выть от восторга.

Я оглянулась.

Может ли такое быть на самом деле? Это точно не сон? Не бред?

Оргастический восторг на лицах, дурнина в глазах, оскаленные рты, напряжённые от крика глотки, размахивающие руки…

Меня затрясло, а болезненный спазм скрутил желудок. Надо было выбираться, но уйти я не смогла — рядом размахивал кулаком с той же дурниной в глазах, с оскаленным ртом и напряженным от крика горлом Жажа. И при этом каким-то чудом умудрялся крепко удерживать меня за локоть.

Крепко, не убежать.

Да и куда бежать? По темноте и закоулкам, по которым мы сюда пробрались, я не найду обратной дороги.

Заметив брошенный на него взгляд, мой спутник улыбнулся ещё более дико, чем всегда, и кивнул на середину круга, на дерущихся. Что-то проговорил. Нет, даже прокричал — во всеобщих воплях не было слышно что, и поняла, что это крик только по тому, как напряглись жилы на его шее и натянулась кожа вокруг открытого рта.

Взгляд, полный восторга, подсказал, что он одобряет происходящее. Может, приглашал и меня повосторгаться? Чува-ак, да ты долбоящер!

Борясь со спазмами и дрожью, я простояла так то прикрывая глаза, то смотря в тёмное, почти чёрное небо, до конца боёв. Не видеть, не замечать, не слышать звука с размаху вбитого в тело кулака, болезненного вскрика, восторженных воплей, от случайных тычков беснующейся толпы.

Меня трясло весь обратный путь.

Вот только Жажа не замечал этого. Он, брызжа слюной от переполнявших его эмоций, рассказывал правила боёв (там были какие-то правила?!), расписывал выгоды таких драк и невероятные барыши. Из его слов выходило, что можно озолотиться неимоверно, по-царски просто.

Этот фонтан энтузиазма, судя по тому, как он больно сжимал мою руку, как захлёбвался словами, как не замечал моего молчания, был неприлично огромным. Даже забыл, что я должна идти на шаг позади.

Уже дома, на пороге моей комнаты, Жажа заглянул мне в лицо и, сияя своей лошадиной улыбкой, спросил:

— Ну что? Согласна?!

Всё ещё напрягаясь, чтобы успокоить желудок, чтобы развидеть и забыть увиденное, уточнила дрожащим голосом:

— На что?

— В боях участвовать! — меня снова окатило фонтаном нездорового восторга (я даже покачнулась), опалило огнём горящих глаз, ударило копытом радости.

С копытом я, пожалуй, преувеличила, но с ударом — нет. Больно было так, будто в живот и в самом деле лягнула лошадь.

Справившись, наконец, с приступом тошноты, я громко сглотнула и, стуча зубами, ответила:

— Оху… — подходящее по эмоциональной гамме слово было на русском и начиналось оно именно нецензурным «ох» и было однозначно глаголом, с тем самым окончанием на «ть». Но из вежливости — и ничего, что товарищ лошадь меня всё равно не поймёт, — я заменила более цензурным: — Очень много мыслей! Я буду подумать.

И пошла думать на свой ортопедический топчан.

Подумать было нужно о том, как отказаться от участия в этих боях, придумать предлог вежливый и правдоподобный, понятный местным жителям и не обидный.

А ещё — пристально, под самым сильным микроскопом, наверное, даже электронным, изучить своё желание учиться в школе магии. В самом ли деле оно такое сильное, это желание? И так ли уж я хочу туда попасть, если добывать деньги нужно именно таким вот чудовищным способом?

Додумать не успела. Прогулки на свежем кислороде всегда одинаково влияли на мой утомлённый организм. Одинаково хорошо. Поэтому, едва почувствовав под головой подушку, я мгновенно уснула, не придумав отговорок и не настроив внутренний микроскоп хоть на самое малое увеличение.