Анна Агатова – «Неотложка» вселенского масштаба (страница 12)

— Ольга-се боится?

Её взгляд из любопытного стал пронзительным, и в ответ я смогла только скривиться. Что ей сказать?

— Ольга, я спрятала тебя. Не стоит переживать. Он сюда не проберётся никогда. Обещаю.

Я верила. Каждому её слову верила и за поддержку была благодарна, но мне бы успокоиться.

Мы с Машэ сидели на диване в приёмном зале. Она задумчиво и радостно улыбалась, а я смотрела на окружавшую меня белизну и, впитывая её спокойствие, успокаивалась сама. Теперь казалось странным и нелепым само желание выйти отсюда, желание увидеть пятнистую и такую опасную тень деревьев, почувствовать такой подозрительный запах леса, услышать такой пугающий скрипа седла. Странно, что раньше хотелось движения.

Сейчас нужно было свернуться калачиком, и чтобы вот такое белое вокруг, чтобы вот так спокойно, чтобы никто не дышал в затылок, а сам затылок не леденел от ужаса.

Меня уже не трясло от пережитого, но всё это пережитое снова и снова, словно в роликах Всёли, прокручивалось в голове. Я снова и снова слышала низкий мелодичный голос Игоря за спиной, снова боялась не успеть и снова задыхалась от ужаса.

Белый цвет, ровный, гладкий, и ничего не видно, — так спокойно, так — хорошо. Потому что в душе всё клокочет и бурлит.

Как он меня нашёл? Как добрался? А что, если бы догнал?..

Об этом думать страшно. Этот страх ожидания, изводил и мучил, словно вцепившийся в душу остервеневший цепной пёс.

В этот страх, словно тараном, билась другая волна, волна счастья. Это была радость Всёли, которую я воспринимала как свою. Она радовалась за Машу.

— Ольга, посмотри! – с неожиданной торжественностью в тоне, словно она распорядитель королевского бала, мысленно восклицала моя напарница. — Посмотри! Ты нашла, раскрыла её!

— Всёля, но ведь всё едва не закончилось плохо, — апатично отвечала я.

Сил на удивление не было, да и внутренняя дрожь требовала внимания — всё норовила прорваться наружу.

— Не случилось, вы успели. Всё хорошо, Ольга!

Ледяные мурашки прокатились по спине. Может, и хорошо, но он меня едва не догнал, и я всё ещё слышала его шёпот, его ненавистное «Лёля!».

Игорь... Как страшно!

Мой прекрасный, вдохновенный Игорь! Скрипка в его руках поёт и плачет, зовёт танцевать и убаюкивает. И когда он, прикрыв глаза и едва заметно улыбаясь, играет, становится просто божественно красив!

Да, когда он брал инструмент в руки, становился совсем другим человеком. Такой Игорь не мог ударить в живот беременную женщину или убить собаку. В такие моменты он был прекрасен душой и телом, и я любила его, боготворила, не могла без него жить... Он был самым прекрасным мужчиной, к которому я не побоялась уйти, наплевав на то, что безвозвратно гублю свою репутацию и репутацию своей семьи...

И это был не тот Игорь, голос которого я слышала сегодня. Сегодня был тот, кто мог убить любовь, животное, ребёнка или женщину.

Мог убить меня...

Это страшно!

Я прикрыла глаза, замерла на пару мгновений. Всёля права, надо перестать так нервничать: Игорь далеко, очень далеко, и до меня ему не добраться. Она защитит, укроет меня!

Призвала тишину. Это всегда помогало. Долго пришлось ждать спокойного дыхания, прозрачных лёгких мыслей, расслабленных мышц. И когда наконец дождалась, почувствовала внутри её, ласковую и умиротворяющую тишину, вздохнула и открыла глаза — страх отступил, утих, спрятался. И хорошо – хватить жалеть себя, у меня тут Машэ требует внимания, впереди много работы.

Итак, она, наконец, счастлива.

Что стало причиной? «Лес, — голос Всёли. – Для неё это волшебство – деревья, цветы, трава, птицы. Невероятная роскошь и счастье. Про это ей рассказывали в детстве сказки. Так что можешь себе представить…»

Я запомнила поляну, на которой нашла счастливую Машэ. И если всё так просто, как говорит Всёля, то нужно просто передать все мыслеобразы, все эмоции и ощущения, полученные там. И пока моя Вселенная будет воплощать эту атмосферу, мне придётся побыть рядом с нашей девочкой, поддерживать с ней контакт. Работа, конечно, не особенно трудная, но довольно однообразная и утомительная именно этой однообразностью.

Всёля была могучей силой и к концу дня сделала свою частью работы, пока я наблюдала и воспринимала задумчивую, счастливую Машэ, пока кормила её самым разнообразным меню со дня её появления на станции – она была такая отстранённая, что мне без труда удалось подсунуть ей несколько перемен блюд.

И когда Всёля сообщила, что всё готово, я взяла за руку нашу девочку и повела её к новой двери, как раз напротив столовой.

— Чтобы далеко за супчиком не бегать, — съехидничала Всёля.

Я не среагировала — не до того.

— Что это? — спросила Машэ, глядя на новую дверь с улыбкой, в которой лирика сменилась нервозностью.

— Подарок.

— Подарок для Машэ? — раскосые глаза расширилась, а веки часто-часто заморгали.

— Да. Это подарок тебе от Вселенной. Мы сейчас откроем дверь, зайдём туда...

Она дёрнулась, чтобы убежать, но я предусмотрительно крепко держала её за запястье. И Машэ замерла, казалось, закаменела. Тонкие, почти детские пальцы сжались на моей руке до боли.

Испугалась.

Сердце, да что же за люди живут в том мире, где она росла, если ребёнок боится подарков?

— Мы зайдём туда, и ты мне скажешь, нравится тебе или нет. Если не понравится, мы переделаем. Понятно?

Она смотрела на меня, губы шевелились — что-то хотела сказать. Раз, потом другой. Но промолчала – не решилась. Зато мертвая хватка на моей руке чуть ослабла.

— Ты поняла меня, Машэ? — я вгляделась в её лицо. — Если что-то не понравится, только скажи.

Она не глядя кивнула. Губы подрагивали, но её решимость подсказывала — надо действовать. И я отворила дверь.

В лицо нам дохнуло жаркое лето. Запах нагретых деревьев и трав, птичий щебет, солнце сквозь высокие кроны, и где-то среди них плывут облака.

Это была та самая полянка в лесу, где я нашла Машэ.

— Да, отлично! — это Всёля.

Девчонка глянул на меня так, будто приготовилась умереть под топором палача, а ей объявили, что она помилована, и отпустили. Она расслабилась, обмякла. Крупные губы уже прыгали, на ресницах дрожали слёзы.

— Это для Машэ? Это подарок? – и она провела слабой рукой, показывая на лесную полянку, что открылась перед нами.

Я улыбнулась и чуть пожала плечами.

— Да. Тебе.

— Так не бывает! — она снова схватила меня за руку, трясла её и плакала. — За что? Чем Машэ хорошая?

Я обняла её худенькие плечики, прижала к себе.

— Не плачь, Машка. Это не от меня, — она затрепыхалась в моих объятиях, но я не дала ей возможности отстраниться, и мы так и стояли на пороге, за которым лежал знакомый лес. — Это Вселенная. Она хочет, чтобы ты была счастлива.

— Вселенная? Кто это? — гнусаво спросила девчонка в мою рубашку.

— Это мир, большой мир, в котором есть твой и мой мир, и миры тысяч людей, о которых мы не знаем.

— Зачем? — всхлипнула она, но я поняла вопрос.

— Я не знаю, девочка. Я лишь выполняю её волю.

И спросила громко, в синий небосвод с белыми пушистыми облаками:

— Я правильно говорю, Всёля?!

И деревья закачались, зашумели, сплетая звук, в котором неясно слышалось многоголосое «Да!».

Машка подняла ко мне лицо. Губы дрожали в улыбке, слёзы чертили мокрые дорожки на щеках.

— Нравится тебе или нет? — спросила я строго.

Но ответа не дождалась — Машэ развернулась и переступила порог своей новой комнаты.

— Всё в порядке, Ольга. Пусть идёт.

Пусть.

И я прикрыла дверь.