Анн-Гаэль Юон – Палома (страница 33)

– Мальчик? – с улыбкой спросил Люпен.

– Да! – воскликнул Марсель, мечтавший о партнере для пелоты, которого Бернадетта так и не смогла ему подарить.

– Тужься! Тужься! – кричал Гедеон.

Но ребенок не спешил. Мы ждали в гостиной. Долго. Нервно. Кусая ногти. Под огромными часами больше не было разговоров об эспадрильях, о Диоре и тем более о рок-н-ролле. Все наши молитвы были направлены на Роми.

Наконец послышались крики, радостные возгласы, и в гостиной появился доктор Лами. Мадемуазель Вера выпрямилась и поправила платье.

– Девочка!

Всеобщее ликование. Колетт бросилась в комнату. Она осыпала свою дочь поцелуями. По ее лицу текли слезы. Роми улыбнулась. В руках она держала маленькую розовую куколку, которая смотрела на свою мать большими удивленными глазами. Я погладила ее крошечные пальчики на белой простыне. Рассмотрела ее нежные губки, жемчужно-розовые ноготки, тонкие черные волосы. Я никогда не видела ничего прекрасней этого ребенка.

Меня захлестнула буря эмоций, лавина нежности. Такая огромная любовь к такому маленькому созданию, о которой меня никто не предупреждал.

Прижавшись друг к другу, Колетт, Бернадетта и я восхищенно созерцали этот маленький кусочек мира, который вскоре перевернет наш собственный. Три добрые феи. Растроганные и молчаливые.

– Как ты собираешься ее назвать? – через некоторое время спросила мадемуазель Тереза.

Имя? Мы даже не думали об этом!

– Элизабет Чарлин Клодетт, – с улыбкой ответила Роми. – Но вы можете называть ее просто Лиз.

61

До показа новой коллекции оставалось меньше месяца. Чем ближе была дата, тем напряженнее мы работали, стремясь уложиться в срок. Последняя модель была сложной. Сандалии на танкетке, расшитые сотнями мелких бусинок от подошвы до лент. Швеи изнемогали от усталости. Музыки уже не хватало для поддержания духа.

– Еще немного, последний рывок! – подбадривала я их, изо всех сил стараясь держать глаза открытыми.

Моя игла двигалась между плетенкой и тканью на автомате. Мозг отключился.

В доме мадемуазелей обстановка была совсем другой. Роми переживала лучшие дни своей жизни. Каждое кормление, каждое купание, каждая смена пеленок были чудом – всякий раз новым. Бессонные ночи, колики, болезненно налитая грудь – все эти заботы молодой матери были ей как с гуся вода. Казалось, ничто не может омрачить ее счастья. Роми пребывала в эйфории. Но, как обычно, это продлилось недолго.

Мы были так заняты работой, что не заметили смены ее настроения. После трех недель абсолютного блаженства твоя мать, Лиз, начала сдавать. Одиночество бессонных ночей подточило ее жизненные силы.

Через несколько дней после твоего рождения заболел отец Бернадетты, и ее позвали ухаживать за ним. Роми пришлось справляться со всем самой: кормить тебя днем и ночью, стирать, а иногда даже готовить. Мадемуазели были уже в возрасте, Люпен и Марсель делали все возможное, чтобы помочь, но мадемуазель Тереза нуждалась в постоянном уходе и присмотре. Старая учительница слабела день ото дня. Нас очень беспокоило ее состояние.

Однажды вечером в мастерскую позвонила мадемуазель Вера. Роми нехорошо, мы должны немедленно приехать. Можно подождать часок? Нам нужно было закончить работу и… Однако мадемуазель Вера настаивала. Анжель и Жанетта кивнули, отпуская нас. Они сами закроют мастерскую, когда все доделают. Поблагодарив их, мы схватили свои пальто и запрыгнули в машину. Было уже темно. Стоял жуткий, пронизывающий холод.

Приехав, мы обнаружили, что у Роми истерика. Она на весь дом кричала, что собирается убраться отсюда к черту. Она больше не может этого выносить. С черными кругами вокруг глаз, измученная, бледная как полотно, она клялась, что умрет, если ей не дадут поспать. Ты плакала в колыбели. Твой плач сводил ее с ума. Роми была обессилена. Больше, чем мы. Больше, чем кто-либо. Первые недели материнства совершенно вымотали ее.

Колетт бросилась обнимать ее, а я, как могла, пыталась успокоить тебя. Ты была голодна – из набухшей груди Роми под блузкой сочилось молоко.

– Я сама мерзость, отбросы мочи и блевотины! – вопила она в ярости. – Заберите ее! Я больше не хочу этого!

Ее трясло, в глазах ее плескалось безумие. Колетт была в ужасе.

– Я еду в Париж! – кричала Роми. – Без нее!

Мы оторопели. Ты заплакала еще громче. Мадемуазель Вера попыталась успокоить твою мать. Тщетно.

– Да заткните же ее! – заорала она.

Я взяла тебя на руки. Дала пососать мой палец. Колетт пыталась вразумить твою мать. Но она ничего не хотела слушать. В конце концов Колетт, исчерпав все возможные доводы, не выдержала:

– Ты можешь хоть раз в жизни попытаться действовать по-взрослому? Ты теперь мать! Попробуй вести себя достойно!

Наступила тишина. Ты уснула у меня на руках.

– Достойно? – неожиданно спокойно переспросила Роми.

Твоя мать была больна, Лиз. Ты знаешь об этом, наверное, лучше, чем я. Но в то время никто не мог дать определение болезни, которая грызла ее.

Она разразилась принужденным, безумным смехом.

– Ты говоришь о достоинстве? Ты, лишившая меня отца? Не сумевшая удержать его?

Ее глаза заблестели.

– Идеальная семья, четыре ребенка, вилла в Швейцарии – это могли бы быть мы! Но нет, ты сдалась!

Колетт была потрясена.

– Роми, я не виновата, что твой отец бросил нас, я…

– Виновата! Ты всегда сдаешься! Думаешь только о себе! А я? Кого-нибудь волнует, что я буду здесь делать?

Она билась в истерике.

– Ты решила закопать себя здесь, в этой дыре! Снова!

Колетт не знала, что ответить. Разговор казался бессмысленным. О чем вообще шла речь?

– Ты должна была выстоять! Потребовать объяснений! Но нет, ты испугалась! Ты даже не поговорила с Верой с тех пор, как мы вернулись.

Она вытерла нос и глаза рукавом.

– Роми… – слабым голосом произнесла Вера.

Лицо старой мадемуазели выражало страшную усталость. Но Роми еще не закончила.

– Вера отдала тебе все! Тебя ждал весь Париж! Но ты все испортила!

Колетт покачала головой. По ее щеке скатилась слеза.

– Вы просто жалкие, все вы! – выплюнула Роми нам в лицо. – За всеми вашими вечеринками и шампанским скрывается обитель отчаяния! Здесь все наполнено жертвенностью! Чувством вины! Ты со своей сестрой! – она ткнула пальцем в мою сторону. – Тереза со своей! Без конца бичуете себя за то, что погубили их! Ради Бога, Роза, открой глаза! Твоя каторжная работа, твоя монашеская жизнь, все это не вернет ее!

Это был удар под дых.

– А ты! – повернулась она к маркизе. – Пожертвовала собой ради Колетт!

– Роми, – повторила Вера, – успокойся, ты несешь черт знает что. Ты не знаешь, как все было.

Роми бросила на нее мрачный взгляд, говоривший о том, что она совершенно не собирается успокаиваться. И уж тем более молчать.

– Скажи ей! – ледяным тоном приказала она.

Вера опустила глаза. Измученная тайной, отрезанная от других своей ложью, старая дама вдруг предстала передо мной во всей своей хрупкости.

– Скажи ей что? – выкрикнула Колетт.

Откуда твоя мать узнала? Она была чрезвычайно умна, Лиз. В отличие от меня, она смогла собрать пазл воедино. Нашла недостающий фрагмент.

– Вера, что все это значит? – спросила встревоженная Колетт.

Тишина. Колетт в недоумении переводила взгляд с Веры на Роми и обратно.

Я тоже ничего не понимала. В голове всплыли слова Эмильены. Расстроенная свадьба. Маленькая Коспа. Отъезд. Что заставило Веру поговорить с герцогом? Разрушить жизнь Колетт?

Все это не имело смысла. По отчаянию на лице подруги я поняла, что она тоже в растерянности. Она схватила Веру за руку. Начала трясти ее. Старая мадемуазель не реагировала. По ее морщинистой щеке скатилась слеза.

– Говори! – крикнула Колетт.

Ты снова заплакала у меня на руках. Роми издала яростный вопль, проклиная все на свете. Она сейчас что-то сожжет или убьет кого-нибудь, она клянется! Схватив пальто, она выбежала из дома, и входная дверь за ней захлопнулась.

Я хотела ее догнать, но Люпен остановил меня. Он прошептал несколько слов на ухо Марселю. Водитель со шрамом тоже исчез.

62