Анита Вихрева – Развод глазами обоих полов (страница 2)

Как сказать, если вы – Дмитрий (он):

Вместо: «Ты меня достала, я не хочу тебя».

Скажите: «Я чувствую себя функцией. Не мужчиной, а приложением к дому. Мне не хватает воздуха в этих отношениях. Я не знаю, как вернуть то, что было, и хочу ли возвращать».

Главное правило разговора: не перебивать. Дать партнёру высказать свою версию. Ваша задача – не доказать свою правоту, а услышать, на какой странице ваш партнёр находится в книге вашего брака.

Инструмент 2. Упражнение «Две колонки»

Возьмите лист бумаги. Разделите на две части.

Слева: Что меня бесит/не устраивает в партнёре? (Пишите всё: от не закрытого тюбика до равнодушия).

Справа: Что во мне самом/самой привело к тому, что это стало проблемой? (Например: «Не закрывает тюбик» – справа: «Я молчала 10 лет, вместо того чтобы один раз жёстко сказать, что меня это бесит»).

Цель: Увидеть свою долю ответственности. Развод – это не приговор суда, где есть виновный и оправданный. Это обоюдное решение двоих взрослых людей, которые вовремя не поняли, что спать в разных комнатах страшнее, чем спать в разных постелях.

Глава 2. Мы соседи

Она моет свою чашку, он – свою.

Она ждет, когда он уйдет в гараж.

Он ждет, когда она уснет на своем диване.

Их брак похож на коммунальную квартиру, где случайно поселили бывших любовников.

История Её. Анна, 34 года

Мы соседи. У нас общая спальня, общий холодильник и общие дети. Но мы соседи. Самые вежливые, самые чужие.

Раньше, когда он уходил на работу, я ждала вечера. Ждала его звонка, его шагов в коридоре. Я прислушивалась: как он открывает дверь, как ставит ключи на тумбочку, как кашляет. По звуку шагов я могла определить его настроение. Тяжелые – устал, злой. Легкие, с посвистыванием – доволен, купил что-то или премию дали.

Теперь я жду, когда он уйдет. Когда хлопнет дверь – выдыхаю. Наконец-то можно включить музыку, разложить свои вещи на всей вешалке, занять ванну на час. Можно не думать, что он скажет, как посмотрит, войдет ли без стука.

Мы перестали ужинать вместе. Это случилось незаметно. Сначала он задерживался на работе, я кормила детей и уходила в комнату. Потом я стала специально укладывать детей подольше, чтобы выйти на кухню, когда он уже поел и ушел в телевизор. Теперь у нас график: я – в 19:00, он – в 21:00. Иногда наши тарелки встречаются в мойке. Как два корабля, которые расходятся ночью в море.

Вчера он забыл кофе в турке. Я утром зашла на кухню, а на плите стоит турка, остывшая, с черной коркой на дне. И меня это взбесило. Не потому, что он испортил посуду. А потому что он вообще здесь есть. Он оставляет следы на моей территории.

Я схватила турку и с силой засунула в раковину. Хотелось швырнуть об стену. Но нельзя – дети спят. Нельзя показывать им, что мама ненавидит папу. Хотя они всё видят. Старший спросил вчера: «Мам, а почему вы с папой не разговариваете?». Я ответила: «Разговариваем, просто папа устал». Он посмотрел на меня, как на дуру. Дети не дураки. Они чувствуют ложь за километр.

Мы разговариваем, да. Только язык у нас теперь – сухой остаток. «Заберешь детей из кружка?» – «Да». – «Деньги на коммуналку скинь». – «Сколько?». – «Молоко закончилось». – «Куплю». Ни одного лишнего слова. Ни одной улыбки. Ни одного взгляда в глаза.

Иногда я ловлю себя на том, что разглядываю его как чужого. Сидит в кресле, в носках, в старой футболке. Лысина поблескивает под лампой. И думаю: а кто этот мужик? Почему он ест мою еду? Почему спит на моей кровати? Мы же чужие люди. У нас нет ничего общего, кроме воспоминаний и детей. А воспоминания уже не греют, они только бесят.

Помню, как мы покупали эту квартиру. Бегали по стройке в касках, мерили рулеткой комнаты, спорили, где будет детская. Я верила, что здесь будет счастье. Будет – навсегда. А оказалось, что «навсегда» – это просто длинный срок, за который можно разучиться любить.

Теперь у меня есть своя полка в холодильнике. Своя кружка. Свой ящик с трусами. Мы не перемешиваем белье в стирке. Я стираю свое, он – свое. Это не договоренность. Это само собой получилось. Как только перестаешь трогать вещи человека, ты перестаешь трогать его самого.

Я знаю, что он иногда смотрит порно в наушниках. Раньше бы я устроила скандал: «Чем я хуже?». А сейчас мне все равно. Пусть смотрит. Лишь бы не лез ко мне. Потому что когда он пытается обнять – я каменею. Мне неприятно его дыхание, его руки. Мне кажется, что меня трогает чужой. И я отодвигаюсь, вжимаюсь в стену, делаю вид, что сплю.

Мы спим в одной кровати. Это самое страшное. Две спины. Две пустоты. И пропасть, между нами, шириной в метр. Я думаю: неужели мы доживем так до старости? Неужели это и есть семья?

Иногда я мечтаю, чтобы он ушел. Уехал в командировку и не вернулся. Чтобы я осталась одна с детьми, но без этого тягостного присутствия. Без ощущения, что я в клетке.

А потом прихожу в ужас от своих мыслей. Как я могу желать этого человеку, с которым прожила 11 лет? Который отец моих детей? Но чувства не обманешь. Когда любовь уходит, на ее месте остается пустота. И если в этой пустоте приходится жить рядом – она превращается в ненависть. Тихую, вязкую, бытовую.

Вчера он поставил мой крем для лица на свою полку в ванной. Не специально, просто перепутал. Я зашла, увидела – и меня затрясло. Я швырнула этот тюбик в мусорку. Просто чтобы он не трогал мои вещи. Потом остыла, достала, отмыла. Но осадок остался.

Мы враги? Нет. Мы соседи. А соседи могут быть людьми. Но они не любят. Не жалеют. Не заботятся. Они просто существуют рядом, соблюдая границы.

Я больше не знаю, кто я. Жена? Мать? Прислуга? Соседка? Я потеряла себя где-то между его носками и ее кружкой. Между молчаливыми завтраками и чужими спинами.

И самое страшное: я не знаю, как из этого выбраться.

История Его. Дмитрий, 37 лет

Она перестала меня замечать. Нет, хуже. Она меня видит, но как предмет интерьера. Как диван, который стоит в углу десять лет. На диван не обижаются. На диван не злятся. На диван просто не обращают внимания.

Я стал для нее невидимкой. Могу пройти по коридору – она даже головы не повернет. Могу чихнуть – она не скажет «будь здоров». Могу не прийти ночевать – она не спросит, где был. Наверное, обрадуется, что я не занимаю место в кровати.

Мы живем как в матрице. Каждый по свою сторону экрана. Она варит суп – я ем всухомятку. Я покупаю продукты – она не спрашивает, сколько потратил. Мы как два робота, выполняющих бытовые функции. Разве что не пищим при столкновении на кухне.

Вчера я специально оставил турку на плите. Хотел, чтобы она заметила, что я здесь был. Чтобы хоть что-то сказала. Ну, наорала бы, что я сволочь и не мою посуду. Хоть какая-то эмоция. А она просто засунула турку в раковину, даже не взглянув на меня. Я сидел в зале, слышал этот грохот. И подумал: всё, приехали. Для нее я хуже врага. Врага можно ненавидеть. А меня просто нет.

Помню, раньше она гладила мои рубашки. Стояла с утюгом, напевала, а я подходил сзади, обнимал, целовал в шею. Она отмахивалась: «Отстань, щас прожгу». Но отмахивалась с улыбкой. Теперь мои рубашки неделями висят в шкафу мятые. Я либо глажу сам, либо хожу как помятый. Она не замечает. Или замечает, но ей все равно.

Я перестал чувствовать себя мужчиной. Не потому, что нет секса. Секса нет уже полгода. И это даже не проблема. Проблема – в отсутствии желания. У меня нет желания к ней прикасаться. Потому что я знаю: она отшатнется. Замрет. Сделает вид, что спит. И это унизительно. Лучше уж в интернете посмотреть, чем чувствовать себя насильником в собственной постели.

Иногда я думаю: может, она кого-то завела? Проверял телефон – чисто. Рабочие чаты, подруги, дети. Даже подозрительных звонков нет. Она просто выключилась. Как лампочка, которая перегорела.

Я тоже выключился. Мне неинтересно, что у нее на работе. Неинтересно, что она читает. Неинтересно, о чем мечтает. Раньше я знал все: любимый фильм, любимое платье, любимое вино. Теперь я не знаю даже, какой кофе она пьет по утрам. Кажется, растворимый. Или нет?

Мы перестали быть семьей. Мы – сожители с общим бюджетом. И бюджет этот – тоже отдельная боль. Она кидает деньги на коммуналку, я – на еду. Кто сколько потратил – не обсуждается. Но я знаю, что она откладывает. От меня тайком. У нее своя заначка, у меня своя. Мы как два государства, которые боятся вторжения.

Иногда я смотрю на нее и пытаюсь вспомнить ту девушку, на которой женился. Длинные волосы, громкий смех, дурацкие босоножки на огромной платформе. Она могла разбудить меня в три ночи и потащить смотреть на звезды. Могла закатить истерику из-за забытой даты. Могла простить всё, если я куплю цветы без повода.

Где она? Куда делась? Вместо нее – уставшая тетка в халате, которая молча смотрит в тарелку. Я понимаю, что я тоже изменился. Но я хотя бы пытаюсь иногда. Вчера купил торт. Ее любимый, «Птичье молоко». Поставил на стол, думал, обрадуется. Она посмотрела, спросила: «Кто-то придет?». Я сказал: «Нет, просто так». Она кивнула, отрезала кусочек детям, себе не взяла. Торт так и стоит в холодильнике. Торчит там, как напоминание о том, что я чужой.