Анита Шапира – История Израиля. От истоков сионистского движения до интифады начала XXI века (страница 97)

«Боевая семья» – круг близких товарищей Бегина по Etzel, которые сопровождали его на протяжении тридцатилетнего пути во власть, – был элитарным клубом, куда не принимали никого, кто не имел схожего происхождения, образования и мировоззрения, сформированного в Etzel. Проблема заключалась в том, что для того, чтобы стать массовой партией, Herut, а затем и Gahal должны были открыться для новых иммигрантов. Некоторые из этих иммигрантов были членами Betar за границей, выросли на мировоззрении, основу которого составлял миф о Великом Израиле, неприятие левых, честь нации и преклонение перед Жаботинским как отцом-основателем. Но для большинства иммигрантов из Северной Африки именно встреча с Бегином открыла новые перспективы: лидерства, возможности для продвижения по социальной лестнице и принадлежности к политическому сообществу, а также связи с основополагающим мифом о государстве. Диалог, возникший у Gahal, а затем и Likud с активистами в городах развития и неблагополучных районах, пришелся не по вкусу старой элите Betar, которая чувствовала себя отвергнутой новичками, а те, в свою очередь, не всегда соответствовали идеалу Hadar, который Жаботинский определил как «внешняя красота, гордость, вежливость, преданность». Но с годами большинство старых лидеров уже не могли управлять партией. Исследователи Ури Коэн и Ниссим Леон утверждают, что накануне правого поворота мизрахи имели подавляющее большинство в центральном комитете партии. Членство в этом комитете было наградой для людей, активно работающих в местных отделениях партии. Данные отделения укрепляли верность партии среди молодой, динамичной элиты, возникшей из рядовых активистов и являвшейся мобилизующей силой, способной привлечь массы избирателей на избирательные участки. То были люди, приведшие Бегина к власти.

В отличие от динамизма Likud партия HaAvoda увядала, разрушалась изнутри, не имела авторитетного руководства, страдала от потери уверенности в себе. Она не пошла в атаку и не использовала скандалы Likud, такие как дефицит фонда Tel Hai Foundation, который Бегин отчаянно пытался погасить за год до поворота. Сторонникам haAvoda театральность и риторика Бегина казались неубедительной демагогией, но никто из членов партии не был способен сражаться с ним его же оружием. Сдержанный, прозаичный стиль поколения местных уроженцев, которые теперь были частью руководства движения, не мог конкурировать с драматургией Бегина, вызывавшей эмоции у его зрителей, выражавшей их чаяния. Сомнения, которые он высказал по поводу места рабочего движения в истории ишува и государства, ошеломили членов партии.

HaAvoda 1970-х годов, гордившаяся своими социал-демократическими взглядами, была партией интеллектуальной элиты, представителей свободных профессий и верхнего слоя наемных рабочих. Она не была партией трудящихся масс – те голосовали за Likud. Социализм HaAvoda предполагал высокий уровень участия государства в экономике с целью достижения максимального равенства. Эта тенденция пошла на спад после 1967 года, но Израиль оставался одной из наиболее эгалитарных стран мира. Хотя государство предоставило своим гражданам впечатляющую систему социальной защиты, оно не использовало этот аргумент в пропаганде. Идеология партии была сосредоточена на приверженности человека государству и говорила об обязанностях гражданина, но не о его правах. Это способствовало «общему благу», но не интересам отдельного человека. Со своей стороны, Бегин отстаивал дискурс индивидуализма, основанный на вопросе «Что дает мне государство?», а не на «Что я даю государству?». В речи в Кнессете, представляя свое правительство, Бегин утверждал: «На нас возложено много работы, возможно, даже каторжной. Мы, мои коллеги и я, будем выполнять эту работу самоотверженно, преданно, с чистой совестью, с твердым сердцем и с верой в то, что с помощью Всевышнего мы улучшим судьбу нашего народа»[222]. Это заявление противоречило всему духу рабочего движения, которое основывалось на вере в массы, готовые принять вызов, а не вере в лидера, который поведет их за собой.

Первое правительство Бегина разочаровало ветеранов Herut. Основные портфели достались людям, которые не были выходцами из рядов партии. Министром обороны был назначен Эзер Вейцман, создатель израильских ВВС и племянник первого президента Израиля Хаима Вейцмана, руководивший успешной избирательной кампанией Likud. Министр финансов Симха Эрлих был мягким умеренным либералом. Министром сельского хозяйства назначили Ариэля Шарона, чья партия Shlomzion с ее двумя местами быстро присоединилась к Likud после победы последней. (Говорят, Бегин заявил, что, если бы Шарон получил портфель министра обороны, он бы окружил Кнессет танками.) Шарон взял на себя задачу расширения сети поселений на оккупированных территориях. Когда партия DASH вошла в состав правительства, Игаэль Ядин был назначен заместителем премьер-министра. Бегин изумил израильские политические круги тем, что вызвал Моше Даяна, которого критиковали со времен войны Судного дня, из политического забвения и назначил того министром иностранных дел. Это был блестящий ход, призванный придать правительству международную легитимность.

Западные страны оказались ошеломлены результатами выборов в Израиле. Бегина заклеймили как опасного экстремиста. Time отметил, что «Бегин» рифмуется с «Фейгин»[223] – откровенно антисемитский выпад, на что мэр Иерусалима Тедди Коллек ответил: «Time – слизняки»[224]. Вьетнамские беженцы, плывшие на лодке из порта в порт, поскольку ни одна страна не принимала их, нашли безопасное убежище в Израиле по распоряжению Бегина; он видел в них напоминание о еврейской Катастрофе Второй мировой войны и равнодушии мира к трагедии еврейского народа. Эта благотворительная акция нейтрализовала имидж Бегина как террориста в мировой прессе, особенно в Великобритании. В свете нападок на него и опасений, которые он вызывал в мировых СМИ, его умеренность и вежливость стали приятным сюрпризом. Но что больше всего сработало в его пользу, так это мирный процесс.

Бегин не верил в частичное урегулирование с арабскими государствами и категорически выступал против временных договоренностей, достигнутых Рабином. Он хотел исторического прорыва: мирного соглашения с самым большим и самым важным арабским государством – Египтом. Намеки на то, что Бегин был готов к компромиссу в вопросе о территориях, можно обнаружить в речи с трибуны, которую он озвучил перед партией в январе 1977 года до своего прихода к власти. Он выразил намерение пойти на компромисс по Синаю и Голанским высотам, в то же время заявляя, что территория к западу от реки Иордан не будет в иностранной власти, но скорее станет автономией для арабских жителей. Назначение Даяна министром иностранных дел было сигналом заинтересованности Бегина в переговорах с арабскими странами, прежде всего с Египтом. На своей первой встрече с президентом Картером Бегин сказал, что принимает Резолюцию 242 Совета Безопасности ООН, протест против которой в 1970 году привел к его отставке из правительства Голды Меир. Он инициировал встречу с президентом Румынии Николае Чаушеску и послал Моше Даяна на встречу с королем Хусейном, шахом Ирана и королем Марокко Хасаном II, под покровительством которого Даян встретился с заместителем премьер-министра Египта Хасаном Тухами. Совокупный эффект этих встреч привел к величайшей неожиданности столетия – визиту Садата в Иерусалим.

В обращении к египетскому парламенту 9 ноября 1977 года Садат отложил заготовленный текст и добавил две короткие фразы о переговорах с израильтянами: «Я готов пойти на край земли во имя мира, даже в их обитель, Кнессет, и поговорить с ними. У нас нет времени, чтобы растрачивать его попусту»[225]. Его заявление было встречено бурными аплодисментами, показавшими, что аудитория не до конца осознала его революционное значение. Бегин сам понял это только тогда, когда журналист потребовал от него ответа, заявив, что все информационные агентства уже распространили волнующие новости. Как всегда, когда его призывали сыграть роль на сцене, Бегин блеснул и не разочаровал: «Я с радостью встречусь с Садатом где угодно, даже в Каире, и если он захочет приехать сюда, мы скажем ему “добро пожаловать”». Эти слова были истолкованы как официальный ответ и транслировались радиостанцией Kol Yisrael.

Драма обострилась несколько дней спустя, когда CBS транслировала параллельные интервью с двумя лидерами, представив противников как партнеров в переговорах, которые состоятся через несколько дней. В своем интервью Бегин использовал слова, которые стали лозунгом: «Нет войне и нет кровопролитию». Два главных героя в этом спектакле осознавали эффект его символизма, важность жестов и непривычный характер своих действий и силу их психологического воздействия. Садат верил в необходимость сломить психологический барьер недоверия израильтян к Египту, и его визит в Иерусалим и появление в Кнессете были направлены на устранение этого барьера. Международные СМИ превратили событие в драму первостепенной важности, которую наблюдали в каждом доме, Садат и Бегин сделались героями западной культуры, знакомыми каждому.