Анита Шапира – История Израиля. От истоков сионистского движения до интифады начала XXI века (страница 68)
Статус Nahal – пример двойственного отношения к этосу, что также было очевидным в те годы. После создания государства заслуженные ветераны, особенно движения кибуцев, стремились посвятить себя собственным интересам. Такое предпочтение частного перед национальным было результатом усталости, которую испытали эти известные бойцы, особенно после Войны за независимость, потребовавшей от них больших жертв. Великая национальная миссия была выполнена; государство стало реальностью. Теперь оно взяло на себя ту особую роль, которую движение кибуцев играло в период ишува. Между тем движение кибуцев не могло найти способ проникнуть в сердца и умы новых иммигрантов и теряло способность привлечь новых членов. Им также было трудно определить свои национальные роли в новой реальности. Nahal была чем-то вроде замены сионистских учебных групп в диаспоре, которые исчезли во время Холокоста. Но ее престиж не мог скрыть уменьшение роли кибуца, члены которого требовали повышения их уровня жизни и восстановления кибуцев, пострадавших во время войны. Молодежные движения были активны в городах, как и в догосударственный период, хотя они не привлекали большого количества людей, и большинство их членов уехали, прежде чем записаться в Nahal. Движения продолжали обучать членов социалистически-сионистской идеологии и поощрять простой образ жизни – синюю рубашку, сарафан, девичью длинную косу, сандалии, отсутствие макияжа, народные танцы и старые русские песни.
Молодежная культура и «государство Бен-Гуриона»
Параллельно с молодежными движениями возникла «салонная» молодежная культура, приверженцами которой были поклонники Элвиса Пресли, Клиффа Ричарда и Пола Анки. Последователи европейской моды открыли для себя американские джинсы, занимались бальными танцами и не были слишком озабочены идеологией. Между культурными стилями этих двух групп молодых людей не было Великой Китайской стены, и они перемещались в любом направлении в соответствии со своими предпочтениями. Западной культуре потребовалось много времени, чтобы достичь Израиля. Поездки за границу были дорогими и ограничивались нехваткой иностранной валюты. Но мода пришла через газеты, журналы и кино, а музыка – через пластинки. В 1950-х годах переведенная литература включала военные романы, изданные в то время в Соединенных Штатах: From Here to Eternity («Отсюда в вечность») Джеймса Джонса, Battle Cry («Боевой клич») Леона Юриса, The Naked and the Dead («Обнаженные и мертвые») Нормана Мейлера и The Young Lions («Молодые львы») Ирвина Шоу. Произведения Джека Лондона и Джона Стейнбека стали бестселлерами наряду с популярной американской литературой, в то время переведенной на иврит. Эти книги заменили советские военные романы предыдущего десятилетия.
Кино стало самым популярным развлечением. Вестерны питали миф о широких открытых пространствах и стали частью местной культуры, вплоть до того, что один журналист заявил, что Palmach была основана Ицхаком Саде и Гэри Купером[177]. После Войны за независимость образованная молодежь поехала во Францию, чтобы изучать французскую культуру, а некоторые даже добрались до Соединенных Штатов; они принесли с собой эти иностранные влияния. Хотя левые считали западную культуру упадочной и обреченной на вымирание, тем не менее она была запретным плодом для молодых людей, выросших в 1950-х годах.
Господствовала риторика коллективистского духа, который поддерживался прессой, радио и даже литературой. Название романа Натана Шахама First Person Plural («Первое лицо множественного числа») вполне типично. Но в то же время появился индивидуалистический этос. Это не противоречило патриотизму или готовности пожертвовать молодыми людьми, ищущими подвигов, но действительно не вписывалось в старые социальные рамки, которые делали упор на группу сверстников и общество в целом, а не на отдельного человека. Одним из примеров этого индивидуалистического духа являются постоянные попытки молодых людей добраться до Петры, увлекательного набатейского, нееврейского памятника в Иордании. Поход в Петру был современной заменой пальмаховскому приключению по «завоеванию» земли пешком, что также означало пересечение границ и смелость разрушать условности. Писательница Наоми Франкель изумленно писала о Меире Хар-Ционе, лучшем рейнджере, которого Моше Даян назвал лучшим еврейским бойцом со времен Бар-Кохбы: «В чем источник необычайного стремления ломать границы и условности, идти тропами, еще не хоженными человеком, достигать горных вершин, быть первым и единственным в местах, которых никогда не видел человек, и всегда иметь ощущение свободного пространства?»
Превращение Земли Израиля в Государство Израиль наложило практические и духовные границы для молодых людей, которые чувствовали, что упустили задачу ведения Войны за независимость и что им не оставалось никаких смелых миссий. Сегодня разочарование «молодых и неугомонных» направлено на походы в Непал, Южную Америку или Индию. Но в то время границы были закрыты. «Неудивительно, что из-за разочарования границами родилась жажда свободы», тоска по «ощущению свободных просторов»[178], пишет Франкель. Поход в Петру был попыткой прорвать осаду, поднять планку опасности и мужества, что было привлекательно, несмотря на или из-за того, что уже пытавшиеся пересечь границу были убиты иорданскими пограничниками, и было ясно, что для этого похода требовалось больше, чем просто намек на русскую рулетку. То была израильская версия романтики опасности, подходящая только индивидуалистам, готовым разрушить условности и отвергнуть социальный авторитет. Путешественник был новым героем-одиночкой, точно таким же, как тот, кто едет верхом в сторону заката в вестернах.
С точки зрения сегодняшнего дня израильская действительность того периода кажется революционной, поскольку изменила страну и создала нацию. Но для тех, кто вырос в период ишува, и для тех, кто участвовал в Войне за независимость, этот период стал большим разочарованием. То был полдень после утра создания государства, и настоящая сионистская революция сделалась рутиной. Больше не было волнений подполья, личных жертв, тюрем, демонстраций, нелегальной иммиграции и отчаянной борьбы. Пришло время для повседневной работы, к которой некоторые были не готовы ни духовно, ни культурно. Синдром разочарования, который испытывают солдаты, вернувшиеся домой с войны, когда понимают, что жизнь продолжается, что надежды на новый, лучший мир преувеличены, хорошо известен во всем мире. Некоторым солдатам 1948 года государство казалось искажением всего, за что они боролись. Бывшие участники Palmach так и не простили Бен-Гуриону ее расформирования. Позорное увольнение из армии их командира Игаля Алона стало дополнительным оскорблением.
Молодые люди как слева, так и справа демонизировали и отвергали «государство Бен-Гуриона». Левые сионисты, основавшие партию Mapam в 1948 году, восхищались СССР (от чего они не освободились по крайней мере до 1956 года), что только подливало масла в огонь их враждебности. Они возлагали на Бен-Гуриона ответственность за принижение роли революционного авангарда путем присвоения государством прежних достижений левых, а также за смену курса израильского государственного корабля в сторону Запада. Для молодой левой интеллигенции то были непростительные грехи. Masa, левый культурный еженедельник, выразил разочарование и гнев по поводу государства Бен-Гуриона, которое не было тем, о чем мечтали его приверженцы. Со своей стороны, бойцы Etzel и Lehi считали, что Бен-Гурион узурпировал руководящий пост, который они как истинные борцы за родину заслужили. Их враждебность к нему усиливалась воспоминаниями о «Сезоне» («Сезон охоты», операция в 1944 году, когда Haganah выдала британцам бойцов Etzel) и об инциденте Altalena; эти события были для них определяющими. Они изображали Бен-Гуриона злобным, демоническим правителем, который смирился бы с любым подлым действием.
В 1950-х годах два литературных кружка и произведения, которые они создали, стали средоточием молодой оппозиции, объединенной не какой-либо собственной идеологией, а исключительно враждебностью к «государству Бен-Гуриона» (фраза, приписывающая премьер-министру гораздо больше власти, чем он обладал в реальности, но она легла в основу мифа). Эти два движения были основаны писателями поколения Palmach и теми, кто был связан с «ханаанейскими» кругами. Писатели поколения Palmach (Хаим Гури, Аарон Меггед, Моше Шамир, Игаль Моссинзон, Ханох Бартов, Амир Гильбоа и другие) вышли на передний план еще в 1940-х годах. В 1950-е годы большинство из них были связаны с изданием Masa, и их творчество представляло собой опыт «местных сыновей», молодых людей, выросших в стране в эпоху борьбы и войн. Большинству членов этой группы был чужд опыт израильтян, прибывших из диаспоры. Книга Моше Шамира With His Own Hands: Elik’s Story («Своими руками: история Элика»), опубликованная в память о его брате Элике, павшем в Войне за независимость, начинается словами «Элик родился на море». Эта фраза стала литературным лозунгом, определяющим типичного сабра, или коренного израильтянина: рожденный на море у берегов Тель-Авива, без прошлого, без связи с еврейским народом. Напрасно Шамир утверждал, что это не было его намерением; он имел в виду только то, что его брат любил проводить время на пляже Тель-Авива. Фраза обрела собственную жизнь, особенно после того, как литературовед Гершон Шакед использовал ее в качестве названия главы о творчестве этого поколения в своей книге по истории новой ивритской литературы.