Anita Oni – Дочь Двух Матерей (страница 38)

— Поверить не могу, что я никогда здесь раньше не была, — сказала Паландора, примостившись на камне у потолочной расщелины. — Всю жизнь прожила на этом острове, а такой красоты ни разу не видела. Как думаешь, сколько ещё на Ак'Либусе таких уголков, где непременно стоит побывать?

— Очень много, — ответил Рэй и смутился тем, как по-детски это прозвучало. — Но это скорее хорошо, чем плохо.

— Я с тобой полностью согласна. Когда я стану гердиной, первым указом снаряжу экспедицию во все концы острова, чтобы люди нашли как можно больше живописных мест! Хотя… В таком случае, о них все прознают, потянутся сюда, истопчут траву и изрежут камни непристойными надписями. Или поселятся здесь и окончательно погубят очарование нетронутой природы.

— Не такой уж нетронутой, — заметил Рэй, наткнувшись на ветхий обрывок верёвки, — кто-то уже побывал здесь до нас.

— Ах, ну и пусть. Главное, не вместо нас. Я предлагаю остановиться в этой пещере на ночлег. Что скажешь?

— Как пожелаешь, — ответил Рэй, рассудив, что они достаточно для этого экипированы. — Но для начала я бы советовал нам пообедать.

— Здравая мысль, — заметила Паландора, поднимаясь с камня.

В этот раз путники предусмотрительно запаслись провиантом и захватили плащи на случай дождя. Они вернулись к лошадям, вынули из седельных сумок поклажу и расположились на пикник у дымчато-розовой ноздреватой скалы, напоминавшей овсяный мусс. После обеда отправились на прогулку по окрестностям. Как знать, возможно в округе таились и другие, не менее живописные пещеры.

Рэй захотел написать здесь пейзаж. Он расположился посреди высушенного летним жаром поля, покрытого колкой соломой, и принялся делать наброски.

— С твоего позволения я не буду сегодня позировать, — сказала Паландора и устроилась рядом с ним, наблюдая за тем, как множатся линии на бумаге.

— Помнится, я обещал рассказать тебе, как изображают перспективу. Смотри. Это будет простая фронтальная перспектива. Перед нами раскинулось поле — кустарник, несколько валунов, дальше обрыв. За обрывом — синяя гладь, переходящая в зелень по линии горизонта. Так вот, намечаем на листе горизонт посередине и фиксируем точку схода, в которую будут стекаться все линии рисунка, параллельные полю зрения наблюдателя. Дальние объекты прорисовываем более тонкими линиями, ближние — толще, чтобы они казались весомее. Ну и, конечно, изображаем ближние объекты крупнее дальних. А потом забываем всё, что я сказал, и рисуем так, как велит сердце. Как видим перед собой — причём не только глазами. Мне очень понравилось, как ты недавно говорила о тиани. Я их, конечно, ни разу не видел и уже не ребёнок, чтобы поверить в их существование, но когда я рисую, я понимаю, что значит «видеть сердцем». Когда рисунок — это не просто копия того пейзажа, что лежит перед тобой, но отражение определённого состояния этого места таким, каким оно никогда раньше не было и вряд ли когда-нибудь будет ещё. В моменте «здесь и сейчас». Это — попытка увидеть скрытое глазу стороннего наблюдателя и запечатлеть его на бумаге. Как, например, вон тот узор облаков — кажется, они напоминают портрет женщины в широком капюшоне. Один глаз у неё темнее другого, нос пуговкой. Левая половина лица полна плавных изгибов, причёска лежит волной, а справа — топорщится во все стороны. И фон, на фон посмотри, какие слева от неё облака пышные и кудрявые, а справа разрозненные и рваные.

Паландора смотрела, куда указывал Рэй, но не видела никакой женщины. Центральное облако казалось ей, скорее, похожим на человека в тёмной накидке, за которым слева бежало стадо баранов, а справа от него разлетались острокрылые птицы. Но девушка признала, что вариант Рэя был куда поэтичнее.

— А ещё, — добавил он, — эта женщина немного напоминает тебя в тот вечер после ярмарки, когда мы встретились с тобой в Астуре. Кстати, об этом. Я понимаю, что мой вопрос может показаться бестактным и ты вправе на него не отвечать, просто за последние дни мы очень сдружились, а меня по-прежнему снедает любопытство…

— Ну же, продолжай — попросила девушка, когда он запнулся.

— Паландора, что именно приключилось с тобой, что вынудило тебя прийти в трактир в таком виде?

Паландора замялась. Ей очень хотелось ответить на этот вопрос, правда. Но это было невозможно.

— Знаешь, Рэй, это в самом деле бестактно! — ответила она. — Но тебе я как другу прощу такую любознательность. Это очень долгая история, и когда-нибудь, надеюсь, я смогу тебе её рассказать. Но не раньше, чем прочитаю твою легендарную поэму! — добавила она со смехом. — Пусть это будет для тебя дополнительным стимулом.

«К этому времени, — решила она, — я либо придумаю альтернативную версию, либо мы станем настолько близки, что я смогу рассказать ему обо всём».

Рэй загрустил.

— Это займёт время, — сказал он, растирая подушечкой пальца след карандаша на рисунке. — Много времени. Когда хочешь всё сделать правильно, требуется не спешить.

Он наскоро набросал на бумаге линии облаков, пока в небе их не сменили другие, и вновь принялся затенять эскиз.

— У тебя разный подход к поэзии и живописи, — заметила Паландора. — Не оттого ли второе удаётся тебе куда легче первого?

— Что ты имеешь в виду? — спросил Рэй, не отвлекаясь от рисунка.

— Когда ты пишешь с натуры, ты не задумываешься, а просто действуешь. Не стремишься всё сделать правильно. Ты же сам сказал, что сначала намечаешь перспективу, а потом откидываешь это за ненадобностью и рисуешь как получится.

— Это была шутка, — возразил он. — Но, вообще, в твоих словах что-то есть. Просто в живописи всё, что тебе нужно, уже имеется перед глазами. Ты копируешь то, что видишь — добавляя кое-что от себя. А в поэзии и, должно быть, в музыке, все образы приходится брать из головы — и то, как они выглядят в твоём воображении, не всегда совпадает с тем, что получается на бумаге. Музыка вообще чрезмерно абстрактна. Ею можно передать любую эмоцию, но требуется предельная точность: один неверный аккорд способен изменить настрой всего произведения.

— А в картине — один неверный мазок? — предположила Паландора, пытаясь следовать его логике.

— Да. Но тогда ты просто берёшь и замазываешь его. Смешиваешь другие краски.

— Но ведь и в музыке можно переписать аккорды?

Рэй стушевался.

— Да… Пожалуй, да… Ты права.

— Давай с тобой договоримся не переживать из-за неточных мазков и аккордов, — предложила Паландора. — Ни в искусстве, ни в жизни. Если и то, и другое можно исправить — из-за чего, право, все эти волнения? А если кто-нибудь упорно не желает дать тебе вторую попытку, значит, этому человеку не место в твоей жизни. Как будущие герды мы более остальных вправе выбирать своё окружение.

— Если бы это было так просто… — попытался он возразить. Паландора нахмурилась.

— Я лично не вижу здесь никаких сложностей. Рэй, не заставляй меня разделять с тобой своё уныние: поверь, это не на руку ни мне, ни тебе. Вообще, в начале нашего знакомства ты показался мне бо́льшим оптимистом. Но в последние дни я вижу тебя задумчивым и мрачным. Тебя что-то тревожит?

Рэй поднял взгляд от эскиза, встретился с ней глазами.

— Да, — сказал он тихо и, как будто, виновато. — Собственное будущее. Опасения, что не справлюсь со своими обязанностями дома. А ещё тот факт, что я давно уже хочу сказать тебе одну вещь, но никак не могу подобрать подходящих слов.

— А ты нарисуй! — предложила Паландора, которая догадывалась, что именно он хотел сказать, но подозревала, что словами это из него придётся вытягивать ещё добрый десяток лет. Рисовал он, во всяком случае, куда увереннее, чем разговаривал.

— Как нарисовать? — не понял он.

— Сердцем, вестимо. Это уж ты выбери сам как художник. А потом мне покажешь.

Паландора встала и подошла к обрыву, чтобы ему не мешать. Рэй вздохнул и перевернул лист бумаги, затем поймал какую-то мысль и энергично заработал карандашом. Ему потребовалось около получаса, в течение которых девушка обошла побережье, не удаляясь, впрочем, слишком далеко. Она убедилась в том, что лошади как следует пообедали свежей травой и не голодны. Нашла неподалёку извилистый ручей с ключевой водой и отвела их напиться. А когда возвратилась, Рэй протянул ей лист бумаги, сложенный пополам. Его глаза кричали о том, чтобы она взяла рисунок как можно скорее, пока он не передумал.

«Уверена, это шедевр, достойный картинной галереи Эрнербора», — улыбнулась киана.

Она развернула лист и увидела всё тот же пейзаж, над которым юноша работал с самого обеда. Только теперь на нём добавились две фигуры. Они сидели на траве, одна в ногах у другой, и руки их были переплетены не то гирляндой, не то длинной дымчатой лентой, едва обозначенной на рисунке. Их лица были скрыты в тени, но по причёске и по деталям костюма в фигурах безошибочно можно было распознать их двоих.

— Видишь, оказалось не так уж и сложно, — заметила Паландора. — Сейчас я, с твоего позволения, побуду именитым критиком и начну расшифровывать тайные знаки. Поведаю тебе о том, что автор хотел сказать этим произведением — да так, что ты сам удивишься полноте и разнообразию мыслей, которые ты, якобы, вложил в рисунок. К примеру, это поле, с чем оно у тебя ассоциируется? Поле брани, поле деятельности, поле житейских невзгод? Как на нём выделяется каждая травинка, все эти мелочи жизни. А океан, что бушует за ним? Океан людских страстей, что-то крупное и неизведанное, что ожидает этих двоих, вглядывающихся в горизонт. Оба молоды, прилично одеты, с вниманием к деталям, несомненно отличаются благородным происхождением. Он сидит у её ног, восхищается ею и превозносит её. Скромности ему не занимать, конечно. Она принимает его ухаживания, ей нравится, что ею любуются, не скрою, но трепетному поклонению она предпочла бы дружбу и равенство. На небе ни облачка: положительный знак. Ни над кем не сгущаются тучи. И, наконец, эта лента… Знаешь, очень похоже на то, что молодой человек сделал девушке предложение. Причём она ответила согласием. Мне это нравится.