Anita Oni – Дочь Двух Матерей (страница 26)

А потом наступил ценденор и, несмотря на этот выходной день недели, Рэй до самого обеда изучал приходно-расходные книги региона и всё больше запутывался в бесконечных цифрах и наименованиях. Тем не менее, он очень старался, и отец отметил, что юноша делал успехи.

«По крайней мере, он не дерзит и не отпускает нарочито остроумных комментариев по каждому пункту, в отличие от своего братца», — подумал тот. Остроумных, разумеется, лишь с точки зрения самого Рэдмунда.

А после обеда, к которому, как ни странно, старший брат в самом деле объявился, как и обещал, семейство Рэдкл оседлало коней и выехало в Пэрферитунус, отмечать юбилей кианы Виллы. В непогоду ехать решили неспешно, остановились на ночь в Астуре и продолжили путь с тем расчётом, чтобы прибыть в замок Пэрфе аккурат после полудня.

Неделю спустя Рэй вернулся в Рэди-Калус с Паландорой и втайне провёл всю прошлую ночь в кабинете: дополнял смету, вникал в инженерные особенности постройки мельниц. Там же и задремал на жёстком диванчике у окна.

Так что за все эти дни у него не нашлось времени вернуться к своему мольберту. Теперь он стоял напротив него и глазел на холст, как будто видел его впервые и сам удивлялся, кто это мог притащить в его новую спальню такую мазню?

Ему было чему удивляться. Прямо посреди закатного пейзажа красовалась чёрная рожа с острыми рогами, длинными усами и клочковатой бородой, лихо подмигивающая и ухмыляющаяся во все свои два клыка.

— Рэдмунд… — прошипел он наконец.

— Да нет, не очень похож, — возразила Паландора. — Слишком бородатый для него.

— Не в этом смысле, — пояснил Рэй и, заметно волнуясь, подошёл к мольберту и развернул картину с глаз долой. — Раньше на моём пейзаже этой гадости не было. Это всё братец! Невесть когда прокрался в мою комнату и испортил холст! Он всегда таким был… — добавил Рэй и с чувством вздохнул. — Вечно ему нужно что-нибудь испортить. Но это не важно. Я привёл вас сюда, чтобы показать другие картины. Вот только боюсь теперь, как бы он и их не замарал.

Паландоре эта рожица, в свою очередь, показалась забавной, и она была бы не сильно против посмотреть на другие проказы Рэдмунда, но всё обошлось. Рэй показал ей пейзажи и натюрморты — всё вазочки да цветочки, да поля с лугами и сосновые рощи. А на одном из них вдалеке паслись два коня, один из которых о пяти ногах, а его спутник — с тремя.

— Это я в ногах запутался, — виновато пояснил Рэй, — увлёкся и не заметил.

— Ничего страшного, — ответила Паландора, — всё равно на двоих получилось восемь ног, а ведь могло быть и хуже.

Она также обратила внимание на флейту из слоновой кости в приоткрытом футляре. Подошла, вынула её из футляра, повертела в руках.

— Что это такое? Линейка с отверстиями?

— Нет, — ответил Рэй, — это виктонский музыкальный инструмент. Нужно подносить его к губам и выдыхать воздух, а пальцами закрывать отверстия, чтобы извлекать необходимые звуки.

— Как горн или дудка, что ли?

— Примерно. Но с более разнообразным звукорядом за счёт отверстий. Сейчас я вам покажу.

Рэй взял флейту и сыграл пару незамысловатых мелодий, напомнивших Паландоре свист ветра в ковылях и писк полёвок. «Простенько и симпатично», — подумала она.

— Я не так хорошо играю, — признался Рэй. — Для меня это просто развлечение.

Потом они спустились в гостиную, где им подали чай. Девушка в изумлении уставилась на огромную шкуру медведя с зубастой головой и длинными когтями, разложенную у камина. Киан Тоур собственноручно убил этого медведя несколько лет назад во время охоты на глухаря — в порядке самообороны и не горя желанием лишать жизни такого прекрасного зверя. Не собираясь оставлять тушу в лесу, он распорядился, чтобы её привезли в город и утилизировали. Но скорняжники шутки ради предложили освежевать зверя и украсить его шкурой интерьер — в духе бесстрашного народа югге, что населяет холодный и неприступный (а также труднопроизносимый) южный Юггелёбрюнгд, который, чтобы не мучиться с его названием, также именуют страной Снега и Льда. Озорства добавлял тот факт, что ни один из них не владел искусством выделки шкур мёртвых животных ввиду того, что в Алазаре подобная практика считалась варварской и дикарской и либо полностью изжила себя с древних времён, либо, по другим источникам, вообще никогда не применялась. Так или иначе, местным умельцам путём проб и ошибок удалось обработать шкуру и создать реалистичный каркас для головы — хотя запах в мастерской, по их уверениям, стоял тошнотворный и смертоубийственный, и они потеряли клиентов. Мясо медведя порезали тонкими ломтями и засушили, чтобы отправить его в Эрнерборгеримус для ловчих птиц охотничьего ведомства его величества. Шутники-скорняжники, опять-таки, предлагали, подобно югге, пожарить его да съесть, но такое возмутительное предложение никто не пожелал принять всерьёз. О том, чтобы употреблять в пищу животных, не могло быть и речи. «Пусть эти южные дикари сами творят у себя, что хотят, — отрезал Тоур. — А я чтобы даже не слышал о таком». Шкуру он, тем не менее, принял в качестве боевого трофея. Она вызывала у него смешанные чувства гордости за свою отвагу и сожаления о гибели благородного зверя, и полюбил он её именно за эту двойственность. Киана Фэй, напротив, возмущалась и требовала убрать такое неприкрытое варварство с глаз её долой. Её желание удовлетворили, но незадолго после отъезда матери Рэдмунд нарочно отыскал шкуру в кладовой и разложил её в гостиной, надеясь, по всей видимости, тем самым позлить окружающих — но, вопреки его ожиданиям, отец отнёсся к этому поступку скорее положительно. Разлука с любимой женой его огорчала, но, по крайней мере, эта шкура напомнила ему, что есть кое-какие вещи, которые он теперь мог делать свободно, не опасаясь её неодобрения. Для самого Рэдмунда этот трофей был символом доблести, и он бы дорого отдал за то, чтобы самому заполучить такой же. Феруиз не придавала шкуре должного значения, а Рэй ценил её за необычную мягкость и ворсистость, не свойственную ни одной ткани в мире. Долгими зимними вечерами он сидел на этой шкуре у камина с книгой и кружкой горячего чая на низком столике, трогал густой мех руками и соглашался, что, пожалуй, он не может чересчур обвинять неотёсанных югге в их пристрастии к шкурам животных: таких потрясающих ковров, который получился из этого медведя, стоило ещё поискать! Но мишку, конечно, было жаль.

Теперь Паландора с опаской приблизилась к шкуре и, наклонившись, заглянула в её клыкастую пасть.

— Боитесь, что укусит? — развязно спросил Рэдмунд, заглянув в гостиную, но, по-видимому, не обнаружив здесь никого и ничего из того, что искал, тут же скрылся, прежде чем она успела ответить. Рэй выразительно посмотрел на Паландору и закатил глаза.

— Не обращайте на него внимания, — сказала девушка, выпрямившись.

Тот согласился с ней и вкратце рассказал историю шкуры.

— А мы хотели ехать в лес! — всплеснула руками Паландора. — Теперь я, пожалуй, поостерегусь.

— Я бы тоже вам этого не советовал, киана, — ответил Рэдмунд, снова показавшись в дверях. — Такого защитника, как мой братишка, самого ещё нужно защищать. Лучше съездите со мной, так хотя бы можете быть покойны, что вернётесь в целости и сохранности. Слушай, Рэй, ты не в курсе, куда подевалась Феруиз? Весь день её ищу.

— И вы полагаете, после таких слов он вам ответит? — нахмурилась Паландора.

— Разумеется! — с уверенностью заявил тот. — Мой братец — правдолюб. А я, заметьте, не произнёс ни слова лжи.

Но Рэй, по всей видимости, так не считал. Он наморщил лоб и по возможности напустил на себя важный вид.

— Мы только недавно вернулись в замок, — степенно ответил он нарочно заниженным басом, который ему так не шёл, — и не встречали её по пути. Вот и скажи, откуда нам может быть известно её местонахождение?

— Не знаешь, так и не умничай, — прервал его брат и скрылся за дверью.

— И так постоянно, — вздохнул Рэй. — С ним невозможно разговаривать.

— Зато возможно не разговаривать, — заметила Паландора. — Пойдёмте, Рэй, вы ведь обещали показать мне замок. А я ещё ничего толком не видела.

Из гостиной они попали в столовую, затем салон и, пройдя боковой анфиладой небольших комнат для приёма гостей, очутились в длинной галерее, у дверей, ведущих в зал для тренировок. Даже из-за плотно захлопнутых створок был слышен лязг металла, звонкие удары и тяжёлое дыхание, словно там упражнялся чересчур старательный перкуссионист.

— Я бы показал вам зал, — виновато развёл руками Рэй, — но, похоже, его занял мой брат.

Паландора озорно повела бровями и решительно распахнула двери. Ворвалась внутрь прибойной волной и повернулась к источнику звука, а её бирюзовая юбка при этом проделала по воздуху дугу, обнажив на мгновение белые стройные икры.

— Киан Рэдмунд, уважаемый, — позвала она звонким голосом, — а вы не боитесь, что ваш соперник может дать вам сдачи?

С этими словами, едва сдерживая смех, она бросилась вон из зала и захлопнула дверь за собой. В те немногие секунды, что она провела внутри, Паландора цепким взором успела осмотреть его убранство: лакированный паркетный пол в крупную клетку, высокие узкие окна и ряд манекенов — доспешных и тренировочных. А также Рэдмунда в длинной тунике, упражняющегося в искусстве владения мечом перед одним из них. Он сузил глаза и раздул ноздри, как бык, а лоб его был покрыт бисерными каплями пота, которые он небрежно смахнул, но, по сути, размазал по русым волосам, собранным в хвост. Он усмехнулся в ответ на реплику кианы, и в тот же момент деревянный манекен пошатнулся на своей подставке и пребольно ударил его в плечо, что вызвало у Рэдмунда новый приступ смеха. Он мог только порадоваться, что девчонка уже скрылась за дверью и лишила себя возможности видеть, насколько пророческими оказались её слова.