Аньес Мартен-Люган – Однажды я станцую для тебя (страница 11)

– Что случилось, Ортанс, ты одна? – удивился он.

– Он скоро придет.

Мы чокнулись. Каждый из нас с восторгом предвкушал этот вечер.

– Ну вот, легок на помине, – пробормотала Бертий.

Действительно, Эмерик вошел в ресторан. Вид у него был озабоченный, и я беззвучно спросила у него, что случилось, но он дал мне понять, что все в порядке. Эмерик пожал руку мужчинам и перегнулся через стойку, чтобы поцеловать Бертий. Потом обменялся жарким поцелуем со мной. Ресторан Стефана был единственным местом в Париже, где он не опасался, что нас засекут.

– Что-то тебя не было в последнее время! – заметил Стефан. – Горишь на работе?

Эмерик уже не удивлялся неуместным вопросам мужа Бертий, который обладал раздражающей способностью забывать о нашем положении.

– Не слишком, – ограничился скупым ответом Эмерик.

Сандро прыснул, Бертий недовольно хмыкнула.

– В любом случае буду рад накормить вас сегодня вечером!

Он решил проверить работу, кипевшую на кухне, и нахмурился:

– Ладно, я пошел. Дорогая, я присоединюсь к вам позже.

Он, насвистывая, вернулся к готовке, и как только он снова стал к плите, мы услышали его возмущенный голос:

– Что за дела, парни, я оставил вас на пару минут, и тут уже полный бардак!

Меня растрогал полный нежности и любви взгляд, которым окинула его Бертий. Я почувствовала, как рука Эмерика гладит меня по спине, и подняла на него глаза. Он ласково улыбнулся мне:

– Все хорошо?

– Да, я счастлива, что мы сегодня вечером здесь. А ты как?

– Нормально, не беспокойся.

Бертий вышла из-за стойки и махнула нам рукой. С бокалами в руках мы пошли за ней, лавируя в заполненном зале между столиками и пробираясь к своему. Пока мы ждали, чтобы нам принесли заказанное, Эмерик расспрашивал Бертий о детях. К моему удивлению, она отвечала ему вполне дружелюбно, а потом и все более увлеченно. По сути, это было единственное, о чем они могли говорить на одном языке, поскольку Эмерик мгновенно подхватывал тему домашних заданий, или записи в коллеж, или вечернего сидения с детьми, то есть всего, что касалось семьи и повседневных забот, которые он знал там, в другой жизни. Было так странно чувствовать себя исключенной из их беседы, мы не совпадали по фазе, и я сознавала, что так будет всегда, ничто и никогда не изменится. Бертий не задавала прямых вопросов насчет его детей, но ей все равно удавалось выводить Эмерика на эту тему. Впрочем, она была достаточно тонким человеком, чтобы не ляпнуть что-нибудь невпопад. Зачем она это делала? Хотела донести до меня некую мысль? Зря старается. Мне известно, что у нее есть семья, муж, дети, и у Эмерика тоже семья – жена и дети. Я слушала их вполуха, болтала обо всякой ерунде с Сандро и приходила к окончательному выводу: Бертий терпит наши с ним отношения, но она их не одобряет и никогда не одобряла.

Если не считать последнего времени, она обычно избегала прямой конфронтации. До меня постепенно доходило, что три года она терпела, сдерживалась, даже старалась показать мне, что Эмерик ей нравится. Я вспомнила, как бесстрастно она выслушала мои объяснения насчет нашей с Эмериком связи. Я была слепа, а может, просто предпочла зажмуриться, чтобы защититься, чтобы отгородиться от реальной ситуации. Сегодня передо мной предстала голая правда. Как она, замужняя женщина, мать семейства, несгибаемая, словно само правосудие, могла принять тот факт, что я – любовница женатого мужчины? Наверняка она всякий раз ставит себя на место жены Эмерика, и сейчас, разговаривая с ним, в душе любопытствует, где она, что ей известно, и переживает за нее, а вовсе не сочувствует мне. То, как она с ним общалась, было лишь внешним проявлением вежливости. На самом деле она его не выносила, ненавидела и презирала. Эти ненависть и презрение наверняка зашкалили, когда он непринужденно положил руку мне на бедро и ласково посмотрел на меня. Она едва не испепелила его взглядом, но Эмерик этого не заметил, ведь он знал ее не так хорошо, как я. А я едва не задохнулась от злости. Кто дал Бертий право судить нас? Ей повезло встретить в двадцать пять лет милого, внимательного мужчину, и с тех пор все в ее жизни стало просто и ясно, ей уже не нужно предаваться мучительным размышлениям. Она, что ли, считает, будто я сознательно решила влюбиться в несвободного мужчину, который любит меня? Муж и сыновья обожали Бертий, она никогда не знала, что такое одиночество. Я догадывалась, что жизнь не каждый день кажется ей медом, но это вовсе не давало ей право осуждать меня, считать эгоистичной гадиной, разбивающей семью и к тому же надеющейся, как последняя идиотка, что однажды он бросит жену ради меня. Как же это все банально. И почему именно сегодня она проснулась и решила так явственно выразить свое неодобрение? Почему не сделала этого раньше? Зачем поворачивать нож в ране? Тыкать меня носом в дерьмо? Конечно, я знала, что моей жизни не позавидуешь, что она у меня скорее жалкая и грязная. Но это моя жизнь.

Я устала. С самого начала этой истории всеми своими переживаниями я откровенно делилась с Кати; со стороны Бертий особого интереса я не замечала. К тому же я хорошо знала строгость ее принципов и неуступчивость суждений. Но сегодня вечером что-то было не так: взгляды, которыми Бертий награждала Эмерика, были, как обычно, убийственными, а когда она смотрела на меня, в ее глазах проскальзывала жалость.

– Все готово, дамы и господа! – торжественно возвестил Стефан.

Он принес тарелки и подсел к нам.

Эмерик наклонился ко мне:

– Ты витаешь в облаках. Ничего от меня не скрываешь?

Я на мгновение прислонилась к его плечу, а он поцеловал мои волосы.

– Нет, все в порядке… просто задумалась.

– О чем?

К счастью, мне не пришлось отвечать – Сандро заговорил о лете.

– Слушай, Ортанс, если мы проводим летние курсы в Париже, это не повод отказываться от краткой вылазки на юг!

– Конечно! – радостно подхватила Бертий. – Как же нам без солнца?!

Я едва удержалась, чтобы не расцеловать Сандро. Как же легко он разрядил атмосферу! Он сам не отдавал себе отчета в своем даре гасить тлеющие конфликты. Улыбки расцвели на всех лицах, включая Эмерика, – ему тоже удастся заехать на пару дней в Прованс, как каждый год.

– Я пробуду там весь август! Ты когда закрываешься, Стефан? Мы подстроимся под тебя, чтобы я освободила для вас комнаты.

Заговорив о “Бастиде”, я забыла обо всем, тем более что Стефан открыл новую бутылку вина. Бертий как будто отложила на время свое недовольство и строила химерические планы, перечисляя всех, кто мог бы присоединиться к нашим безумствам. С этого момента ужин принял оборот, на который я уже не рассчитывала. Все мы весело загомонили, перебивая друг друга, подшучивая над собеседниками, а Бертий даже развлекала Эмерика забавными историями. Как будто напрочь распростилась со своим предубеждением. В конце концов я убедила себя, что мои умозаключения были продиктованы исключительно паранойей, успокоилась и наслаждалась каждым мигом этого вечера. Мы дурачились, чокались с Бертий едва ли не перед каждым глотком. Стефан и Эмерик увлеченно болтали о работе и никак не могли остановиться. Сандро валял дурака – рассказывал какие-то несусветные амурные эпопеи, слушая которые мы рыдали от смеха. Все клиенты обернулись к нашему столику, когда кондитер подал десерт – пять тарелочек с кусками великолепного торта-безе “Павлова”, как он объявил, “в честь наших танцовщиц”. Тут поднялся Сандро и заметил, что здесь есть и танцовщик, после чего исполнил несколько па самбы. Все зааплодировали, восторженно завопили, Стефан поблагодарил своего кондитера и нашего артиста, который порадовал всех выступлением, и пошел к стойке за бутылкой особой ромовой настойки в качестве дижестива. Все вернулось в обычную колею, у меня был прекрасный вечер, такой, о котором можно лишь мечтать, с любимым мужчиной и с друзьями. Для полного счастья мне не хватало только Кати и Матье. Такие мгновения были для меня спасением, без них я не сумела бы и дальше верить, что жизнь, которую я веду, того стоит, не смогла бы убаюкивать себя иллюзией счастья. Эмерик и я одновременно подняли глаза друг на друга.

– Спасибо, что придумал эту встречу, – прошептала я.

– На здоровье. Мне очень хорошо. Так приятно делать вместе обыденные вещи.

Мы с трудом сдержали желание поцеловаться. Электрический разряд прошил нас. Эмерик едва заметно ухмыльнулся, потом снова включился в разговор.

– Сейчас вернусь, – прошелестела я ему на ухо.

Он снова погладил мое бедро, перед тем как отпустить. У лестницы я оглянулась и посмотрела на него, внезапно почувствовав себя некомфортно. Ошибаешься, Эмерик, это не называется обыденной жизнью. Вечером мы займемся любовью, после чего ты за пятнадцать минут придешь в себя, обрызгаешься парфюмом и вернешься спать под боком у жены, тогда как я засну в постели, из которой еще не выветрился запах наших объятий.

Я стала спускаться, полуобернувшись к Эмерику.

И сразу поняла, что зря была недостаточно внимательной. Мой высоченный каблук сорвался со ступеньки, и я полетела вниз, словно наблюдая со стороны за своим телом, существующим отдельно от меня. Я тщетно пыталась как-то затормозить движение, но пальцам не за что было ухватиться, они бессмысленно цепляли воздух. Мне чудилось, что падение длится бесконечно долго. Когда оно закончилось, это не положило конец моим мученьям, я почувствовала, как щиколотка – чертова щиколотка, достававшая меня уже несколько недель, – подворачивается, выкручивается и застывает под совершенно ненормальным углом, не сумев противостоять падению. Я проклинала себя за то, что до сих пор не обратилась к ортопеду. Я услышала хруст, словно рвали ткань, и закричала от боли. Стукнувшись головой о стену, я окончательно приземлилась на копчик. В таком положении я оставалась, как мне показалось, целую вечность, вцепившись одной рукой в ступеньку, а другой в стену. Вдалеке раздался шум отодвигаемых стульев, зазвучали испуганные крики. Я подняла голову и поняла, что пролетела практически всю лестницу. Там, наверху, надо мной, царила неразбериха, я была оглушена, но разглядела бросившихся ко мне друзей и Эмерика, а затем и бледное как мел перепуганное лицо Стефана, который остался в зале. Сандро первым оказался рядом, выругался на родном языке и переступил через меня. Бертий загородила проход Эмерику, остановившись на ступеньку выше, и нежно провела рукой по моему лбу: