Аньес Ледиг – Я возвращаюсь к себе (страница 25)

И вдруг ни с того ни с сего откуда-то из глубины в нем поднимается мощная волна. Он уже не кинолог, а солдат, и то, что он слышит, – не гул стиральной машины, отжимающей белье, а рев вертолета, рассекающего воздух над пустыней. Вспышки образов атакуют его, мелькая перед глазами, как испорченная пленка, на которой не хватает некоторых кадров. Не руки Капуцины обнимают его, а Пьер, обхватив, тащит Адриана по песку. Вокруг кромешная тьма, из которой в любой момент могут появиться джихадисты. «Держись, мы выберемся. Алекс в безопасности в вертолете».

Блум встал и ходит кругами вокруг них.

Сердце Адриана бешено колотится. Его бросает в жар, он покрывается потом и дрожит. Извинившись, он пытается отстраниться от Капуцины, чтобы прогнать своих демонов, но она не разжимает объятия, сильнее прижимая его к себе. Волна накрывает Адриана с головой. Слезы текут из глаз, изо рта вырывается вопль, как три года назад, когда в оглушительном шуме второго вертолета, прилетевшего им на подмогу, он кричал Пьеру, что не чувствует свои ноги. Он заново проживает взрывы снарядов, поразивших вертолет за несколько минут до этого, и неизбежное крушение. Земля приближается с головокружительной скоростью. За секунду до катастрофы в голове проносится мысль о матери. Страшный удар. Неподвижное тело товарища на переднем сиденье.

Он стонет в объятиях Капуцины. Она молча принимает его страдания.

Пьер все тащит Адриана по песку, это продолжается целую вечность. Они попадают под обстрел. Вертолет подает сигнал тревоги, пронзительный и жуткий. Он улетит без них. Все происходит слишком быстро. Все смешалось. Только ощущение бешеной спешки, страха и безумия.

Ноги не держат, Адриан сползает на пол. Капуцина не отпускает его, стоя рядом на коленях. Блум, прижав уши, растерянно смотрит на хозяина.

Адриан рыдает, говорит о запахе. Смесь керосина, жженой резины и обгоревшей кожи – вероятно, его собственной. Невыносимый запах сожженной человеческой плоти, к которому он так и не смог привыкнуть на поле боя. Он приподнимает футболку и показывает длинный шрам от ожога на боку. Капуцина, так же молча, кладет на него ладонь. Нарастает шум лопастей – они приближаются к вертолету. Вихри песка, поднятого в воздух, хлещут по лицу, жгучая боль при каждом движении пронизывает тело, закованное в амуницию. Пьер продолжает разговаривать с ним, чтобы он не сдавался. Потом он помнит, как ухватился за стойку шасси, висел на руках, обмякшие ноги болтались в воздухе. Эта зияющая пустота снится ему в кошмарах. И сейчас он заново переживает этот ужас, несмотря на присутствие Капуцины. Он ощущает тошноту и сильное головокружение.

– Я думал, что умру. Я действительно думал, что мне конец. Но остальные дождались нас. Им было не плевать, понимаешь? Мы что-то значили. Пьер вернулся за мной, хотя они могли взлететь без меня, чтобы спасти свою шкуру. Они пошли на этот риск из-за меня. За эти несколько минут мы несколько раз были на волосок от смерти.

Он плачет от осознания этого. От сплоченности товарищей перед лицом опасности. От огня, который горел в каждом из них в ту ночь и не позволил бросить своих. Тот же огонь горел в нем на перроне вокзала рядом с Капуциной – он требовал протянуть руку помощи тому, кто в ней нуждается.

Адриан делает глубокий вдох, пытаясь успокоиться, обессиленный, опустошенный, изможденный. Капуцина не шелохнулась. Он постепенно приходит в себя, все еще прерывисто дыша, вытирает слезы футболкой.

– Прости. Не знаю, что произошло. На меня вдруг нахлынул поток кошмарных образов. Наверное, это то, что я ищу все эти годы. Воспоминания.

– Которые твой мозг заботливо спрятал от сознания, чтобы тебя защитить?

– Да. Твои руки… Я расслабился, и вдруг от шума стиральной машины во мне что-то переклинило. Извини.

– Не извиняйся. Я тронута.

– Надо записать, пока не забыл, чтобы показать Диане, пока все не улетучилось.

– Или чтобы наконец как следует с этим разобраться.

Капуцина встает и приносит стакан воды. Пододвигает стул, помогает Адриану сесть. Он машинально гладит собаку. Он еще не отошел, он в огне катастрофы, рядом со смертью, до которой был всего один шаг.

– Другие вернулись на фронт, а я нет.

– И что с того?

– У них хватило смелости.

– Смелость бывает разная. У тебя есть право больше не быть смелым на войне.

Адриан уйдет не сразу. Он еще долго будет сидеть на диване с прильнувшей к нему Капуциной, укрывшись толстым пледом, слушая музыку и глядя на далекие вершины гор, припорошенные первым снегом.

Он продолжает вспоминать, спокойно, без сопротивления – самая мощная волна миновала. Словно под натиском вихря распахнулась дверь. Он все запишет вечером, вернувшись домой.

Прижавшись к ней, он вдруг начинает понимать столько вещей.

О себе, о других, об этом мире.

У него есть право больше не жертвовать собой ради спасения других.

У него есть право защищать себя.

И желание защищать ее.

Глава 50

Зов книги

Когда Адриан ушел, Капуцина спустилась в мастерскую. Выбитая из колеи воспоминаниями, которые в нем пробудила. Гуляя, они разговаривали об особенностях посттравматического синдрома, о том, как Адриан годами искал правду, прожитую наяву, но вытесненную из сознания. О механизмах, которые внезапно могут вернуть ее к жизни: запах, звук или ощущение, близкие к тому, что человек пережил в момент потрясения, выталкивают воспоминания на поверхность. Освободившись, эта правда перестает искать другие каналы для выражения, как, например, кошмары Адриана, хотя это не значит, что они сразу пропадут. Это было бы чудом. В любом случае он продвигается, становится спокойней, и она понимает, что имеет к этому определенное отношение. Вот смысл и найден.

Она тоже продвигается и становится спокойней. Постепенно переваривает свое самоотречение, горе, злость на то, что все закончилось, вернее, пошло по-другому. Она ведь так хотела быть врачом.

Капуцина оглядывает мастерскую, вспоминая долгие часы, проведенные за книгами по анатомии и остро заточенными инструментами. Слезы, крики, порой соблазн все бросить. Но на следующий день стойкий оловянный солдатик возвращался в строй.

Ее жизнь едва не рухнула. Мама, папа, сестра. Длинная череда расставаний. Как будто испытания посылаются тем, кто лучше других может их выдержать. Наверное, чтобы научить других стойкости. Развеять чужие страхи, показав, что можно преодолеть, казалось бы, непреодолимое.

В последнее время она изменилась. Расслабилась, улыбается, жесты стали мягче и уверенней.

В мастерской она нарочно тянет время. Чтобы закончить работу, осталось сделать всего несколько деталей. Капуцина знает, что, поставив точку, перевернет эту страницу. А ей хочется еще раз прочесть некоторые места.

Она довольно быстро возвращается наверх.

Книга по пчеловодству зовет ее.

Глава 51

Терапевтические свойства стиральных машин

Здравствуй, Адриан.

Спасибо, что пришел вчера.

Мне было с тобой очень хорошо.

Здравствуй, Капуцина.

А уж мне-то как!

Вчера вечером записал то, что вспомнилось, вроде бы собрались все кусочки пазла, ну или почти. Наверное, парочки не хватает…

Так что это тебе спасибо.

Мое сознание, наверное, надолго застряло бы в малийском плену, если бы ты не обняла меня.

И если бы не запустила стирку прямо перед твоим приходом…

Да, люди почему-то часто игнорируют терапевтические свойства стиральных машин!

И больших кроссоверов!

Не думала, что однажды сяду за руль папиной машины.

И мне это даже понравится.

Надо продолжать, чтобы не потерять сноровку!

Или нанять меня в качестве второго пилота.

Договорились, на следующей пробежке я поведу до места старта!

Когда?

Когда тебе удобно. У меня нет особых планов.

Кроме консультаций у Дидро.

В следующий четверг?

Хорошо, у меня будет время потренироваться.

Не переусердствуй…

Мы же сможем снова обняться?

Глава 52

Кинетическая энергия жизни

Мы вылетели с базы несколько минут назад. Я сижу сзади, прижав к себе автомат. Алекс, командир, и Пьер, второй пилот, – спереди. Мы должны сменить «Белку», второй вертолет, который на задании уже больше семи часов.

Прибываем на место. Этот район кишит террористами. Все происходит очень быстро, мы едва успеваем открыть огонь по обозначенным целям, как слышим удары пуль по фюзеляжу. Почти тут же отказывает двигатель. Нас подбили. Крушение неизбежно. Неминуемо. Я знаю, что все кончено. Ничего не могу сделать. Чувствую страшное бессилие. Нет времени даже подумать. Головокружительное падение, жесткий удар. Кресло командира вылетело через лобовое стекло, он недвижим. Рядом с ним Пьер кричит, что нужно выбираться, пока все не вспыхнуло. «Белка» приземлилась в нескольких десятках метров от нас. Они прилетели за нами. В этом безумии никто не размышляет. Мы действуем на инстинктах, как загнанные животные. Потому что так и есть. Джихадисты близко, скоро они придут удостовериться, что мы погибли, и добьют нас. Я подтягиваюсь на руках, чтобы вытащить себя из того, что осталось от кабины, и пытаюсь встать, чтобы помочь командиру. Мое тело не слушается. Я не чувствую ног. Пьеру удалось вытащить Алекса из кресла. Он тащит его к вертолету, тот еще жив. Я не могу ждать, пока он вернется. Второй экипаж уже наверняка заметили. У нас всего пара минут на эвакуацию. С рюкзаком на спине и набитыми карманами я качусь вслед за ними по песку в надежде догнать их, подобраться как можно ближе. Меня охватывает жуткая паника, что им придется улететь без меня, пожертвовать мной, чтобы спасти остальных, не погибнуть всем вместе. Так учат действовать в экстремальных ситуациях. Боль пронзает спину – кажется, она разрывается на тысячу кусков; возможно, я делаю себе только хуже. Смогу ли я снова ходить? Что лучше: спасти половину тела или погибнуть? У меня болит бок, похоже на ожог, в нос бьет жуткий запах взрывчатки и обожженной плоти, песка и горючего. Мне навстречу бежит Пьер, я понимаю, что Алекс в безопасности, и думаю, что, может быть, у нас есть крохотный шанс выбраться живыми. Сквозь шум лопастей из кабины доносится сигнал тревоги. Они уже слишком долго на земле. Нужно взлетать. Немедленно. Паника. Нет времени погрузить меня в кабину. Пьер как может пристраивает меня на опору шасси, кричит, чтобы я держался, и бежит к другому шасси. Взлетаем. Меня мотает во все стороны, как на ярмарочной карусели. В детстве это было веселой игрой. Тут все всерьез. В этой игре на кону наши шкуры. Я держусь на руках, вцепившись в стойку, и на силе воли. Думаю о маме. Это ради нее я держусь. Она уже потеряла мужа на поле боя. Для нее было ударом, что я пошел в армию. Ради нее я отчаянно сопротивляюсь. Через стекло я вижу командира экипажа, пришедшего нам на помощь. Мы смотрим друг на друга. «Держись!» – читаю я в его взгляде. Я прижимаюсь головой к фюзеляжу, чтобы спрятаться от ветра, и подчиняюсь. Я держусь. Мне страшно. Дико страшно. Я уверен, что умру. Может, я уже умер, и это и есть смерть. Еще какое-то время как будто живешь с другими. По инерции, как если спрыгнуть с поезда на ходу. Кинетическая энергия жизни. Но все кажется таким реальным. Слишком реальным. И таким безумным. Я вишу на руках в нескольких десятках метров над землей под шквальным огнем боевиков. Вертолет летит на предельной скорости. Времени нет. Надо как можно быстрее покинуть зону боевых действий. С риском потерять нас в воздухе, меня и моего товарища. По крайней мере, они попытались, это уже очень много. И Алекс в безопасности. Хотя бы один. Они могли вообще улететь без нас, потому что слишком опасно, и никто не предвидел такого развития событий, и не было приказа. Потому что жертв могло быть больше. Но нет! Они вернулись, сели, позволили нам как-то зацепиться. Они делают все, что в их силах, чтобы спасти наши гребаные жизни! Спасти даже одну жизнь – не шутки… А целых три!