Аньес Ледиг – Я возвращаюсь к себе (страница 12)

Приятное воспоминание, а вот дневника нет.

Она посмотрела во всех ящиках, перерыла папку с документами, лежащую на столе. Ничего.

Капуцина с досадой плюхается обратно в кресло на колесиках и отъезжает на полметра.

С этого расстояния она замечает между двумя опорами стола поперечную планку толщиной всего несколько сантиметров. Протягивает руку и, подцепив снизу, выдвигает почти невидимый ящик. Внутри лежит тетрадь. На обложке одна дата, вторая навсегда застыла в искореженной машине.

Капуцина дрожащей рукой открывает тетрадь и пролистывает до пустых страниц.

Вот она, последняя запись отца, перед ее глазами.

13 сентября 2007

День выдался насыщенным и тяжелым. Две операции на открытом сердце, обе прошли успешно. Мы с моей волшебной командой смогли подарить будущее крошечному Натану и малышке Эмме. Родители наконец выдохнули. Видеть их глаза, когда я выхожу и говорю, что операция закончена и их ребенок будет жить, – вот что не приедается никогда.

Помимо научного и технического интереса к хирургии, я посвятил себя этому ремеслу ради таких удивительных моментов, ради этих глаз и взаимной поддержки, ради людей, подставляющих друг другу плечо. Нелегкий, выматывающий труд, но он приносит мне удовлетворение. Когда я оперирую, то снова и снова повторяю про себя слова Ральфа Уолдо Эмерсона: «Смеяться часто и охотно, завоевать уважение интеллигентных людей и привязанность детей, добиться справедливой оценки со стороны объективных критиков и выдержать предательство мнимых друзей, ценить прекрасное и находить лучшее в людях, посвятить всего себя достойному делу, оставить мир после себя хоть чуточку лучшим, воспитав здорового наследника, взрастив ухоженный сад или создав что-нибудь хорошее в общественной жизни, знать, что хотя бы одному живому существу на земле стало легче дышать именно потому, что ты на ней жил, – вот что значит преуспеть».

Что ж, считаю, я преуспел.

Особенно когда смотрю, как подрастают дочки. Сегодня я пришел домой, и Адели бросилась мне на шею, как каждый вечер, когда я успеваю вернуться раньше, чем она уснет. Гордо продемонстрировала свою новую пижаму с единорогом и блаженно улыбнулась, показав, что у нее нет двух верхних резцов. В свои семь лет она утопает в розовом, в блестках, единорогах и радугах. Капуцина держалась сзади, мило закатывая глаза от того, что младшая сестра пришла в такой восторг без особого повода. В этом возрасте старшая была менее буйной – сдержанной, прилежной. Она и сейчас такая. Может, даже слишком. Она трудится со средней школы, и это принесло плоды. Немногие студенты сдают первую сессию с первой попытки. Она еще не решила, какую специальность выберет, но я не сомневаюсь, что из нее выйдет отличный врач.

Вечером из Парижа приехала Катрин. Рашель всегда радуется, когда ее лучшая подруга гостит у нас. Завтра вечером собираемся на ужин-концерт в одном ресторанчике в Эпфиге. Капуцина предложила посидеть с младшей сестрой. Скоро начнется учеба, и она не сможет столько помогать. Очень мило с ее стороны.

У меня замечательная любимая жена, две чудесные дочки и нужная работа.

Ложусь спать уставшим, но счастливым человеком.

Захлопнув тетрадь, Капуцина воет от горя. Она рыдает от несправедливости, оплакивает эту гнусную жизнь, отнявшую у нее отца. Рыдания тонут в слишком большой для нее вилле. Никто не услышит их сквозь толстые стены. Этот безмозглый ублюдок спокойно спит в тюрьме, но скоро выйдет на свободу и будет жить дальше. А она словно оцепенела, глядя на карусель, на которой нет отца и которая крутится без нее.

Капуцина плачет из-за своей утраты и от радости неожиданной находки. Читать написанное им одновременно и больно, и утешительно.

Пришло время смириться с его отсутствием.

Пришло время открыть шкатулку.

Глава 21

Простодушие новичка

Наконец выходной. Льет дождь, ну и ладно, Блум все равно будет рад выйти на улицу. Да и я тоже.

Неделя выдалась напряженная. Когда я уходил с последней консультации, на уме у меня было одно – навести справки о мадемуазель Клодель. Но времени на это катастрофически не хватало. Коллега из департамента Верхний Рейн ушел на больничный, и к моему без того плотному графику добавились командировки и дежурства в другом городе. У каждого из нас настолько личные отношения с собакой, что кинологу трудно найти замену. Поезд с депутатами – осмотр перед посадкой, визит министра здравоохранения в Институт по изучению рака ЖКТ, два звонка о бомбе в Европейском парламенте, подозрительный багаж в аэропорту и на вокзале Мюлуза, поиски двухлетней девочки, убежавшей от родителей и потерявшейся в лесу, – в общем, мне так и не удалось выкроить для себя полдня.

Я еду на Страсбургский вокзал. В поезде Блум неизменно производит прекрасное впечатление. По правилам я должен надевать на него намордник, но обычно его ласкового взгляда и безупречного послушания достаточно, чтобы убедить контролера, что в наморднике нет нужды. Сегодня билеты проверяет молодая девушка. Она остановилась погладить его, спросила, что за порода, присела на пару минут на подлокотник напротив. Мы перекинулись всего парой слов, но я почувствовал, что она несет какую-то тяжелую ношу. Короткая передышка, и снова в бой, уж не знаю какой. Моя собака – беспроводное зарядное устройство.

Не уверен, что хочу застать Симоне. Не нравится мне этот тип. Я его не перевариваю. Наши атомы отталкиваются друг от друга. Надменный, самоуверенный, расист и женоненавистник – и не скрывает этого. У него для каждого есть презрительное прозвище. И при встрече всегда говорит что-нибудь неприятное. Смотрит злобно и придвигается к твоему лицу, чтоб страшнее было, так близко, что чувствуешь его горячее зловонное дыхание. Он придвигается, а ты отходишь, опустив глаза. Типичный киношный злодей.

Коллектив в целом приятный, но он начальник и все с ним мучаются. Неуравновешенный шеф и жесткая служебная иерархия.

Я иду по платформе номер один к офису Службы железнодорожной безопасности. Когда я в штатском, то отпускаю Блума с поводка. Доверяю ему. Он метис, помесь бельгийской и австралийской овчарок. Это сочетание и делает его таким особенным. Очень развитый нюх плюс невероятные способности к обучению. А вдобавок еще и исключительная чувствительность. Он просто создан для меня.

Симоне нет на месте.

В офисе сидит новенький. Говорю, что пришел за копией протокола о недавно обнаруженном подозрительном багаже. Якобы мне это нужно для досье Блума, которого переводят на новое место службы. Я и сам в это не верю, но, если повезет, неопытность моего собеседника сыграет мне на руку.

Он не задает никаких вопросов.

Люблю новичков.

Он хмурит брови, ищет, переспрашивает дату, опять ищет.

– Не-а, за этот день ничего нет.

– Как так «ничего нет»? Мы развернули полный комплекс мероприятий по протоколу безопасности, я был там.

Он поворачивает ко мне монитор. Потом ищет в шкафу, где хранятся бумажные протоколы. Безрезультатно.

– Извини, приятель, ничем не могу помочь. Никаких следов.

– Тебя еще здесь не было?

– Я только вышел на работу.

Поблагодарив его, я сажусь на скамейку на платформе и принимаюсь размышлять. Добавилось еще несколько кусочков пазла. Полное отсутствие протоколов и странная реакция Симоне меня заинтриговали.

Может, я принимаю ситуацию слишком близко к сердцу, а надо просто о ней забыть… Диана сказала бы, что в выходной лучше заниматься собой, а не другими.

А я бы ей ответил, что эта девушка не похожа на других.

Глава 22

Прежде чем заговорить

Мне тоже было больно, когда умер брат. Все расспрашивали меня о племянницах, жалели, беспокоились о них. И правильно. Они имеют право плакать. А я – взрослый, крепкий мужчина, брат, просто брат, не сын.

Но брат у меня был только один. Мы росли вместе, ссорились, мирились, играли, учились, узнавали, как устроен мир. Вместе.

И мы любили друг друга.

Люди не замечали моего горя. И я не виню их. Это очень по-людски. Куда проще делать вид, что ничего не видишь, убеждать себя, что человек в порядке, а не спрашивать, как он справляется со своей болью.

Обо мне беспокоилось только одно существо на свете – моя маленькая мышка. Мы встретились в заводском медпункте, когда через пару недель после трагедии я перерезал сухожилия на двух пальцах. Прежде чем заговорить, она дотронулась до меня. Кровь хлестала ручьем, надо было зажать рану. Потом, поджидая скорую, мы разговорились. Кажется, мы полюбили друг друга с первого взгляда. К сожалению, место было уже занято. Я нашел в себе силы отойти в сторону, а когда мысли о ней не отпускали, писал стихи. Преобразовывал грусть в красоту. Я всегда старался прикрыть уродство мира, рассказывая о нем музыкой слов. Если Виктору Гюго это удалось после смерти дочери, то и мне с моей грустью стоило попробовать. Ради моей маленькой мышки я превращал отречение в поэзию. Где-то же оно должно было находить выход.

До гробовой доски даем обет любви, Пусть совесть загрызет, коль стих огонь в крови. Горячей клятвы след с волною унесется, Встает над пеплом дым, пока страсть не уймется. Взываем к звездам мы и молим под Луной О том, чтоб милый взгляд одело пеленой, Когда ваш вольный взор и рук слепых касанье Подарят в жаре тел любовное признанье.

Глава 23

Трогательный кошмар