Ангелишь Кристалл – Брак по контракту со злодейкой (страница 8)

Я невольно задержала на нём взгляд. Дворецкий всегда напоминал мне не человека, а самого дьявола, вырвавшегося из преисподней. Утром и во время суеты я не смогла его рассмотреть как следует, потому сейчас воспользовалась возможностью и прошлась изучающим взглядом по мужскому лицу. Его кожа — бледная, почти фарфоровая — контрастировала с короткими чёрными волосами и слишком тёмными глазами, чтобы в них отражался свет. Они не просто смотрели — они изучали, просвечивали, прожигали до костей.

Отвлекшись от этого почти гипнотического зрелища, я перевела взгляд на жениха. Луиджи тоже заметил моё появление — об этом красноречиво говорил его мгновенно потемневший взгляд. Он тут же, будто по сигналу, локтем подтолкнул свою мать. Женщина резко прекратила ворчать на дворецкого и начала поворачиваться ко мне, как актриса, вспомнившая, что находится на сцене.

Любопытно, что я была не единственной, кто стал свидетелем этой немой сцены. Один из младших слуг, проходивший мимо с подносом, едва заметно усмехнулся. Графиня Эйсхард стояла у подножия лестницы, изящно положив руку на локоть мужа. На лице у неё читалась вежливая скука, с оттенком лёгкого презрения, будто всё происходящее напоминало ей плохо срежиссированный фарс. Она молча наблюдала за развернувшейся сценой, даже не пытаясь вмешаться.

Появление хозяйки и хозяина дома тут же подействовало на гостей, как команда к смене масок. Мать Луиджи выпрямилась, её плечи расправились, и по лицу скользнула змееподобная улыбка — тягучая, чуть растянутая, совершенно неестественная. Она сделала плавный шаг вперёд, скользнув взглядом сначала по мне, затем — по моей матери.

— Ах, как прекрасно снова оказаться в столь утончённом доме, — пропела она с фальшивой теплотой в голосе, будто сегодняшний визит был чем-то долгожданным, а вовсе не предлогом для давления и манипуляций. — Мы с нетерпением ждали этого вечера.

— Рада, что вы оценили обстановку, — безукоризненно вежливо отозвалась матушка. — Но полагаю, сегодня мы здесь не ради комплиментов. Прошу к столу. Нам предстоит непростой разговор.

Она обернулась — чётко, почти величественно, — и вместе с отцом направилась в сторону обеденного зала, едва заметно замедлив шаг, чтобы я могла поравняться с ними. На ходу, не сбиваясь с шага, она довольно осмотрела меня и осталась под впечатлением.

— Ты выглядишь великолепно, — не поднимая голоса, похвалила мама. — Как редкий цветок, распустившийся в засушливом саду. Прекрасная — и недоступная для тех, кто не знает истинной ценности.

Я уловила подтекст, как и выражение лица матери Уинтерли — мгновенно уверенное, как у человека, уверенного в победе. Она, несомненно, решила, что речь идёт об их триумфе. Её ослеплённая самодовольством улыбка говорила сама за себя. Какая наивность…

Мы прошли вперёд, в главный зал, где уже был накрыт стол. В воздухе витал аромат пряных соусов, свечи мягко освещали серебро и фарфор, всё было безукоризненно. У стены стояли слуги — вытянувшись по стойке, словно гвардейцы, с безупречной выучкой. И ни одного взгляда, ни единой приветственной улыбки. Даже Розель, обычно живая, почти трепетная в своей заботе, сегодня казалась чужой. Прямая спина, сдержанное выражение лица, сжатые губы. Она не отвернулась, не заплакала, не фыркнула — просто замолчала.

И в этом молчании, я вдруг поняла, звучит самая отчётливая поддержка. Ни слова — и вся позиция ясна. Здесь никто не рад гостям.

Мы расселись по своим местам с внешней непринуждённостью, но в воздухе уже дрожала напряжённая тишина — плотная, как стекло перед трещиной. Даже случайный звон столовых приборов показался бы здесь бестактным. Я чувствовала взгляды: одни — тяжёлые, выжидающие, другие — колкие, обёрнутые в фальшивую вежливость. Никто не спешил нарушить молчание. Мы, хозяева, лишь наблюдали, давая гостям возможность осознать вес момента и оценить, на чьей территории они находятся.

Слуги двигались с выученной неторопливостью, разливая вино так, будто растягивали сцену умышленно. Каждый жест был безупречен, но замедлен — словно в тон тому ожиданию, что витало над столом. Я сдерживала улыбку. Внутри всё пело от холодного предвкушения: впервые в этом теле я ощущала контроль. Мимолётными взглядами перебирала присутствующих: мать Луиджи, жеманно расправляющую платок на коленях; его отца, уже начавшего потеть от одного только безмолвия; и, наконец, самого Луиджи, у которого под вежливой маской начинала дрожать тень раздражения.

Когда его мать наконец рискнула нарушить паузу, мне пришлось усилием воли удержать уголки губ, чтобы не дрогнули от озорной усмешки.

— Какой чудесный стол… — пропела она голосом, натянутым, как струна. — Видно, что хозяйка подошла к ужину с душой. Всё так утончённо.

И, не дожидаясь ответа, взяла бокал и медленно пригубила, будто заранее празднуя победу, которой никогда не будет.

— В доме Эйсхарда всё делается основательно, — заметил отец с лёгкой, почти ленивой улыбкой, откидываясь на спинку кресла. Его взгляд скользнул по лицам гостей, цепкий и хищный. — Особенно когда повод требует точности. Мы ведь, в конце концов, обсуждаем не меню.

Я молча провела ногтем по краю бокала, сосредоточенно, почти задумчиво. Сердце гулко отдавало в груди, но лицо оставалось непроницаемым. Всё должно быть выверено до последнего слова. Мне ещё только предстояло сделать первый ход — и он должен был быть точным, как удар скальпеля. Пусть Луиджи и его змеиная семейка уверены, будто всё идёт по их сценарию — я не из тех, кто сдаёт роли заранее. Особенно если знаю финал пьесы.

Луиджи тем временем медленно поставил бокал, не сводя с меня взгляда карих глаз. Его губы изогнулись в мягкой, будто бы тёплой улыбке, но за ней пряталась холодная выучка — жест, отрепетированный до автоматизма. Он смотрел на меня так же, как, наверное, смотрел на десятки девушек до этого: с ласковой маской, за которой пустота и расчёт.

— Я должен признаться, ты сегодня выглядишь… иначе, — блондин слегка наклонился вперёд, подперев подбородок ладонью. Его голос звучал лениво, как у скучающего аристократа, разглядывающего новую игрушку. — Уверен, перемены тебе к лицу. Надеюсь, они не коснулись нашего общего будущего?

Слова повисли в воздухе, как едкий пар, обжигая без жара. На секунду пересохло во рту, но я не позволила себе ни дрогнуть, ни моргнуть. Подняла бокал, сделала медленный глоток — с тем самым жестом, в котором больше силы, чем в любой реплике. А затем, глядя ему прямо в глаза, ровно ответила:

— Благодарю за комплимент, Луиджи. Иногда перемены не только к лицу, но и к разуму. Особенно когда они становятся жизненно необходимыми.

Он чуть заметно напрягся. Улыбка дрогнула, но не исчезла — он ещё пытался играть. Зато его мать, уловив перемену в интонации, поспешила вмешаться, словно хотела вернуть сценарий в привычное русло:

— Удивительно, как ты повзрослела, дорогая, — её голос был обёрнут в бархат, но в нём прятались тонкие иглы. — Прямо расцвела. Мы с мужем были искренне рады услышать, что всё идёт по плану. Такие браки — редкость в наше время: согласие сторон, уважение, хорошее происхождение…

Она сделала паузу, достаточно длинную, чтобы слова успели осесть, как яд в бокале.

— И отсутствие реальной выгоды, — невозмутимо вставил отец. Он даже не потрудился смягчить голос. — Мы ведь говорим честно, не так ли?

Мать Луиджи замерла — на краткий миг в её взгляде промелькнуло раздражение, но она быстро вернулась к роли, найдя новое оружие: улыбку шире, голос мягче, как шёлк, стелящийся по стеклу. Они все вели себя так, словно забыли истинное значение письма и всё сказанное в нём.

— Разумеется, граф. Но ведь дело не в выгоде. Мы же говорим о союзе… о чувствах. Не так ли?

Я позволила себе краткую паузу, словно обдумывала услышанное. Потом аккуратно поставила бокал на подставку и слегка поддалась вперёд, не сводя взгляда с Луиджи. Голос мой зазвучал тихо, но в каждой ноте чувствовалась точность, словно каждый слог — выверенное лезвие.

— Как хорошо, что вы это сказали. Я как раз и хотела обсудить с вами… чувства. И их отсутствие, — улыбнулась с той мягкостью, от которой у Луиджи едва заметно дрогнули пальцы, лежащие на краю тарелки.

Он приоткрыл рот, будто собирался что-то вставить — но я, не изменив интонации, чуть приподняла ладонь: лёгкий, почти незаметный жест, вежливый и окончательный.

— Прошу. Дай мне договорить. Это важно.

Я выдержала паузу — долгую, точную, выверенную. В зале воцарилась полная тишина. Даже приборы больше не звенели — слуги словно затаили дыхание, и воздух стал плотнее, как перед бурей.

— Думаю, мы все понимаем: брак по расчёту — это не союз по взаимному согласию. Когда-то Эления… я… — я намеренно запнулась, позволив себе крошечную слабость, такую человеческую, что она только усилила контраст с последующими словами, — …верила в искренность. В то, что за лесть, за улыбками и обещаниями стоит что-то настоящее и по-настоящему надеялась, что влюбилась, — я перевела взгляд на Луиджи. Он всё ещё пытался сохранить маску, но в уголках губ уже проскальзывало напряжение. — Но жизнь… быстро расставила акценты. Всё это оказалось ширмой. Покрывалом для настоящих намерений. Впрочем, я никого не обвиняю. Мы просто слишком разные. У нас — разные цели. Разное понимание преданности. И уж точно разный взгляд на то, что значит достоинство.