Ангелишь Кристалл – Брак по контракту со злодейкой (страница 4)

Эления больше не напоминала себя. Её страсть, когда-то искренняя и светлая, исказилась, как треснувшее зеркало. Она стала одержимой, истеричной, цепляющейся за того, кто не принадлежал ей. Огонь, что раньше согревал, жёг её изнутри, лишая рассудка и сна. Любовь превратилась в проклятие — медленно, жестоко, неумолимо.

Моргнув несколько раз, я позволила взгляду скользнуть по стройной фигуре служанки, уловив в себе странный отклик — лёгкое, едва ощутимое дрожание где-то глубоко внутри. Сердце будто замерло на мгновение, а затем забилось чуть быстрее. Не от страха, скорее от предчувствия, которое не имело чёткого облика, но всё равно давило, как невыносимо тихий вопрос, не находящий ответа.

В памяти медленно всплывали обрывки недавних событий — странности, случайные совпадения, жесты, слова. Они складывались в цепочку, неуловимую поначалу, но всё яснее проявлявшуюся в сознании, будто в тусклом свете проступал едва заметный рисунок. Что-то шло не так. Я ещё не знала, что именно, но ощущение этого становилось всё плотнее, всё ближе.

До свадьбы оставалось ещё несколько месяцев, но времени — по-настоящему свободного, осмысленного — не было. Я остро чувствовала: мне не хватит оставшихся дней, чтобы выстроить путь от навязанного союза к свободе. Не хватит, чтобы всё завершить достойно, не задев чужих интересов, не оставив после себя руин. Мысль об этом сжимала грудь — не паникой, а чем-то более тонким, едва различимым, словно тоской по тому, чего не случилось и уже не случится.

Сомнения, раньше скрытые, теперь медленно и упорно поднимались со дна. Я всё яснее понимала, что меня ждёт: вопросы, взгляды, тишина за закрытыми дверями. Не столько конфликт, сколько холод, разочарование, может — отвращение. Особенно со стороны родителей Луиджи. И всё же это не пугало меня. Решимость, рожденная не внезапно, а шаг за шагом, теперь звучала в каждом вдохе. Тихо, но уверенно.

Перед внутренним взором возник он — Луиджи, которого я сама себе нарисовала в голове во время чтения книги. Его лицо, как будто написанное без тепла. Безжизненный блеск глаз, в которых отражалась не забота, а интерес. Усмешка, скользящая по губам, будто всё происходящее давно стало для него игрой. Я наблюдала за этим образом, как наблюдают за кем-то, кого уже отпустили — не с болью, но с отдалённой печалью, которая скорее принадлежала телу, чем мне самой.

Во мне просыпается почти детское, озорное желание — увидеть лица всех, когда случится неизбежное. Как отреагирует его жадная до денег мать, ставшая рычагом для сына, чтобы заключить брак с настоящей Эленией? Пытливо, холодно, сдержанно? Или в её взгляде промелькнёт уязвлённая гордость, оскорблённая тем, что кто-то посмел не оправдать ожиданий? А сам Луиджи?.. Интересно, что почувствует этот уверенный в себе игрок, когда поймёт, что его красивая, выгодная партия вдруг вышла из игры по собственной прихоти? Что его «драгоценная мишень» обогащения — ускользнула в самый неподходящий момент?

В голове всё перемешалось — чувства, образы, предчувствия. Но сквозь этот сумбур отчётливо проступало одно: предстоящий конфликт был неизбежен. Для него наш союз — не про чувства, не про меня, а про двери, которые открываются одним браком. Путь к богатству, к весомой фамилии. Он не упустит такой шанс. Не захочет, даже если придётся пойти на крайние меры.

Я знала, что у него есть кое-что против графа Эйсхарда — компроматы, слухи, может, что-то более весомое. Но ему это не поможет, потому как в моих руках огромное преимущество перед всеми.

Пока я пребывала в размышлениях, Лилит помогла мне собраться — быстро и бесшумно, будто всё происходящее было частью давно отрепетированной сцены. Она провела меня до самой столовой, и я почти беззвучно поблагодарила её про себя. Без неё, пожалуй, я бы и правда потерялась — в коридорах, в этих сверкающих интерьерах, да и в собственных мыслях тоже. Пока мне остаётся одно: наблюдать, запоминать, не спешить.

Придётся быть осторожной. Присматриваться к маршрутам, к привычкам, к словам — всему. Малейшая ошибка может выдать меня. И вот тогда я уже точно не смогу объяснить, кто я такая и что на самом деле делаю в этом теле.

Трапезная поместья встретила меня тёплым мягким светом и пряным ароматом свежей выпечки, в котором причудливо смешались корица, ваниль и едва уловимый оттенок карамелизированного масла. Над столом висела матовая люстра с рассеянным светом, создавая иллюзию уюта — словно этот зал был вырезан из другого, более мирного мира, где не существовало тревог, интриг и обрывков чужой памяти.

Родители настоящей Элении уже сидели за длинным дубовым столом. Мать — безупречно прямая, в светлом утреннем платье, с тёмными волосами, уложенными с пугающей точностью. Даже в спокойствии её осанки чувствовалась привычка к контролю. Отец — сухощавый, с проницательным взглядом и усталостью, отпечатавшейся в жёсткой линии рта. Его возраст угадывался скорее по глазам, чем по внешности: в них светился опыт, осторожность и потребность видеть суть, не отвлекаясь на внешние шелуху.

Их взгляды встретили меня синхронно — холодно-нейтрально, с оттенком едва различимой настороженности. Словно они ждали от меня чего-то необратимого. Вспышки, слёз, скандала. Или откровения.

Я задержала дыхание на долю секунды, выровняла плечи и позволила себе сдержанную, отточенную улыбку. Лёгкий кивок — сначала матери, затем отцу. Не покорная девичья поклоностность, а вежливый жест ровни, уверенной в себе. Именно так, как, казалось, поступила бы настоящая Эления — не лебёдушка, не мятежница, а наследница. Привычная к вниманию, но не нуждающаяся в одобрении.

— Доброе утро, — произнесла я ровным тоном, подбирая интонацию между мягкостью и уверенностью.

— Доброе утро, — отозвалась мать, почти сразу переведя взгляд на мой наряд. Её бровь едва заметно дрогнула. — Ты сегодня встала позже обычного, дорогая. Всё в порядке?

Я едва заметно наклонила голову, позволяя себе тень замешательства — словно истинная Эления на мгновение задумалась, но не хотела привлекать к этому внимания. Подчёркнуто женственная и слегка уязвимая, как подобает утреннему разговору за столом. Внутри же всё ещё гудело от внутреннего сопротивления: копировать манеру наследницы Эйсхард мне было не к лицу. Я всё ещё чувствовала себя в чужом платье, чужой коже и чужом теле. Повторять её тон, походку, привычки — значило отрицать саму себя. Но выбора не было.

— Да, простите, — произнесла я с лёгкой улыбкой, пряча напряжение за тоном, в котором скользнула капля смущения. — Немного болела голова. Видимо, перемена погоды сказалась.

— Действительно, сегодня прохладнее, — сдержанно согласился отец, откинувшись чуть назад и взяв в руки чашку. Тонкий фарфор казался хрупким в его сильных пальцах. — Воздух сырой, но по-своему приятный. Осень чувствуется. Самое время подумать о поездке в Реттанвальд, сменить обстановку.

Имя этого места прозвучало для меня пустым звуком, как будто вырезанным из чужого мира. Ни образов, ни ассоциаций. Только внутренний холод оттого, что я — чужая в собственной жизни. Я слегка приподняла бровь, будто припоминаю знакомое, и сделала вид, что раздумываю.

— Это может быть хорошей идеей, — кивнула я медленно, словно взвешивая. — Особенно если там тише, чем здесь, — я позволила себе лёгкий вздох и продолжила, тщательно подбирая слова, будто делюсь чем-то личным, но не слишком глубоким: — Пожалуй, стоит немного сменить ритм. Последние дни я ощущаю себя несколько… напряжённой.

Фраза прозвучала просто, но в ней сквозило больше правды, чем я ожидала. Внутри это напряжение давно стало неотъемлемой частью меня — оно ползало под кожей, стягивало горло, превращало каждую улыбку в маску. Даже простое утро в кругу «родных» превратилось в игру, где ставка — всё.

Мать вежливо кивнула, но взгляд её стал чуть пристальнее — холодный, как утренний иней, и такой же осторожный. Она словно сканировала меня взглядом, высматривая крошечные отклонения от привычной ей дочери.

— Ты выглядишь бледнее, чем обычно. Тебе следует больше отдыхать, — произнесла она без особой теплоты, но и без упрёка. Констатация факта — сухая, как отчёт.

Я изогнула губы в лёгкой, сдержанной улыбке, почти не меняя выражения лица. Позволила себе каплю благодарности и тень усталости во взгляде — не вызывающую сочувствия, а лишь подтверждающую сказанное. Ни намёка на дерзость. Ни тени протеста. Сейчас я — Эления. Их Эления. Та, которой они привыкли доверять и чьим капризам потакали.

— Вы правы, — отозвалась я мягко. — Я постараюсь быть благоразумнее.

Мать удовлетворённо кивнула, словно отметила правильный ответ. И, как по щелчку, разговор свернул на другой путь — безопасный, лёгкий, словно специально отрепетированный для утренней трапезы. Последние светские новости сыпались, как жемчуг из рассыпанной нити: кто с кем обручён, как прошёл званый вечер у герцогини Алвис, что за возмутительный цвет платья выбрала племянница маркизы к открытию сезона.

Я кивала в нужные моменты, вставляла безобидные фразы: «О, как любопытно», «Неужели?», «Это неожиданно», — и делала вид, что втянута в беседу. Порой позволяла себе уточняющий вопрос — осторожный, ни к чему не обязывающий, чтобы поддерживать иллюзию вовлечённости.