Ангелишь Кристалл – Брак по контракту со злодейкой (страница 11)

Он единственный, кто по-настоящему стоит особняком среди всей этой блестящей толпы. Самый влиятельный, самый закрытый и, пожалуй, самый опасный. Герцог Кайрос Вэлмир Делавьер — имя, за которым скрывается куда больше, чем дозволено знать. Его происхождение окутано домыслами, почти легендарными, а нынешняя позиция в совете — не просто титул, а источник зависти и страха даже для старейших домов.

Про него не существует откровенных слухов — каждый обрывается на полуслове, превращается в намёк, словно сама реальность не решается говорить о нём вслух. Его не обсуждают — остерегаются. Но в обществе хранят благоговейную дистанцию, смешанную с трепетным вниманием — будто он одновременно символ и предостережение.

Моё перо наконец коснулось бумаги, и я беззвучно выдохнула, записывая имя до конца. Чернила легли идеально — будто и лист, и я знали: эта запись будет главной. Когда-то Эления пыталась сблизиться с ним после всей вскрывшейся правде о муже. Или, скорее, мечтала попасть в поле его зрения — быть замеченной, оценённой. Но её стремления так и остались в рамках мечты. Он не обратил на неё ни малейшего внимания.

Теперь всё иначе. Я уже не та девушка, чьё имя забывают, едва произнеся. И если он появится на балу, то это будет не случайность. Ни один его шаг не бывает случайным. И, возможно, именно он — тот, кто станет ключом к чему-то большему. Или к пропасти, в которую можно сорваться одним неверным словом.

Несмотря на изначальный сюжет, мне стоит попробовать заручиться поддержкой герцога и превратить его титул в собственную защиту. Пусть это звучит дерзко, почти безрассудно — но в этом мире не выживают те, кто действует по правилам. Особенно если эти правила писались мужчинами с кольцами на пальцах и ядом на языке. Если мне удастся привлечь внимание Вэлмира Делавьера, Луиджи и его родня потеряют весь запал. Они не рискнут тягаться с человеком, чьё имя открывает двери и придаёт словам вес закона. С таким покровителем даже намёки на шантаж обернутся против самого шантажиста.

Но что я могу ему предложить? Я — всего лишь девушка, отказавшаяся от невыгодного брака. Да, с хорошим происхождением, но без политической силы. У него же есть всё. Власть, статус и знания. Даже родственные узы, о которых никто не смеет заикнуться — ведь он младший брат короля. И хотя об этом не говорится вслух, именно он двигает фигуры на шахматной доске столицы.

Я отложила перо в сторону и с лёгким шумом откинулась на спинку кресла. Мысли разбегались, цеплялись друг за друга, но упрямо возвращались к одному: как же это сделала главная героиня?

В книге не было ничего похожего на нежные признания или любовь с первого взгляда. Всё развивалось постепенно, болезненно медленно, с множеством препятствий. Она вызывала у него раздражение, затем интерес, буквально вытянутый из пальца, потом уважение — и лишь позже привязанность. Хотя рядом был другой кандидат: вспыльчивый, страстный, тот, с кем действительно летели искры. Тот, кого любили читатели.

Но всё решило влияние, сила и умение быть полезной в нужный момент. Возможно, именно это и нужно мне — стать ценной. Не красивой и не послушной, а опасной в качестве союзника и слишком неудобной — в качестве врага. Если уж придётся разыгрывать партию — я должна быть фигурой, а не пешкой.

К сожалению, автор не пожелал развивать линию с более страстным героем и предпочёл пойти по самому заезженному тропу — героиня влюбляется в герцога, который по иронии судьбы оказывается потенциальным наследником трона. К слову, в финале он действительно его занял, после того как убил собственного брата. Причины убийства так и не были раскрыты — лишь пара намёков, оставленных между строк, словно автор сам не знал, как обыграть столь сильный поворот. Зато одна из самых банальных деталей книги — та самая блондинка, что считалась единственной настоящей подругой Элении, — неожиданно стала королевой. Почти без конфликта, словно это было заранее прописано в её контракте.

Политические же интриги вертелись вокруг некоего таинственного артефакта, который, как выяснилось, правительство же и спрятало от всех. Формально он должен был определить того, кто достоин стать правителем. Кто бы ни был выбран — избранник получал законное право на трон. Вот только жизнь устроена иначе: всегда найдутся те, кто недоволен, и те, кто считает себя более достойным. Поэтому, кем бы ни оказался новый король, он всё равно становился мишенью. И дело было даже не в нём самом — а в самой идее власти, в зависти, в страхе потерять то немногое, что ещё принадлежит старой знати.

Собирались тайные братства, выступающие против короны. Они мечтали выкрасть артефакт и провести повторную проверку — на этот раз под строгим наблюдением и без вмешательства со стороны двора. Однако заветное сокровище неожиданно исчезло из хранилища. Во всеуслышание объявили, что реликвия была украдена, и вскоре за её возвращение назначили баснословную награду. Тем не менее, несмотря на шум и охоту, годы шли — а артефакт так и не нашли.

Новый король, несмотря на свою силу, вызывал негодование у большинства аристократов. Особенно после введения закона, позволяющего покупать титулы за деньги. Это не просто задевало старую знать — это разрушало саму суть её положения. Благородство обесценивалось. Всё, что передавалось по крови и чести, теперь продавалось как товар. Дворянских домов становилось всё больше, каждый день рождались новые фамилии, в то время как старые роды теряли влияние. Королевство разделилось: на тех, кто верил в золото, и тех, кто верил в порядок. Капиталисты и бюрократы — две силы, готовые задушить друг друга, не дожидаясь сигнала.

Я медленно провела пальцами по краю стола, ощущая подушечками холод дерева, и на мгновение погрузилась в молчаливые раздумья. В прошлой жизни я, быть может, сочла бы всё это фарсом — театром тщеславия, где за высокопарными словами вроде «долг», «честь», «закон» скрываются только личные амбиции и жажда власти. Ни капли настоящей веры — ни в корону, ни в принципы. Только изощрённая борьба за влияние, обёрнутая в шелк дипломатии, безупречные улыбки и выверенные взгляды через бокал вина.

Теперь же я сама стала частью этого изысканного безумия. И мне придётся играть. Перебирать лица, взвешивать выгоды, выстраивать связи — просто чтобы остаться в живых и не стать пешкой, которой пожертвуют ради очередной сделки.

Я знала, где находится артефакт. Он ближе, чем думают даже те, кто считает себя посвящёнными. Ближе — и опаснее. Он уже в руках того, кто умеет мыслить холодно и действовать расчётливо. Того, чьё имя пока не звучит на площадях, но чью тень уже узнаёт народ. И, быть может, именно он — их настоящая надежда. Или последняя ошибка.

Решив, что на сегодня хватит размышлений, аккуратно свернула исписанный лист, поднесла к свече и наблюдала, как огонь с жадностью пожирает чернила. Тонкая бумага съёжилась, почернела и рассыпалась пеплом, не оставив ни следа от моих заметок. Пускай всё, что там было, сохранится только в памяти — или исчезнет без сожаления, как и прежняя Эления.

После я быстро приняла душ. К счастью, никто из слуг не проявил навязчивой заботы, которой я опасалась больше всего. Не хотелось, чтобы кто-то вторгался в личное пространство — пусть даже по привычке, ведь прежнюю хозяйку здесь любили и баловали. Я же всё ещё не могла избавиться от чувства, будто ношу чужую кожу.

Когда вернулась в спальню, позволила себе немного тишины. Устроилась в постели, мягкой и непривычно уютной, но сон не приходил. Тело расслаблялось, а разум — нет. Мысли, словно назойливые тени, кружили над головой, не позволяя отдохнуть. Внутри будто что-то скреблось, напоминая, что всё это — не моя жизнь. Что я чужая.

Я вспоминала свою родную мать. Ту, что в пылу ссоры бросила слова, не подлежащие забвению. «У меня больше нет дочери!» — пронзительное, окончательное, как приговор. Они эхом разносились в моей голове, снова и снова, будто я вновь сидела на полу собственной комнаты и вцеплялась в телефон, не веря, что всё это происходит наяву.

И теперь — вот я, здесь. В теле другой. Среди дворцов, титулов и лиц, полных фальши. А там, в другой реальности, больше нет никого, кто бы звал меня домой.

Горькие слёзы обожгли глаза и медленно покатились по щекам, обжигая кожу, словно расплавленное стекло. В горле встал тугой ком, от которого невозможно было избавиться — ни глотком, ни выдохом. Я сжалась в комочек, перекатилась на бок и уткнулась лицом в подушку, стараясь не всхлипнуть. Но дрожь прошлась по плечам, и сдержать её оказалось труднее, чем хотелось бы. Всё внутри сжалось от глухой, вязкой боли, от чувства покинутости и той тяжести, что разливалась по груди, будто мир, к которому я когда-то принадлежала, окончательно захлопнул передо мной дверь.

Ком в горле становился всё плотнее, будто вытесняя изнутри воздух, разум, остатки гордости. Мне казалось, что я уже переросла эти чувства. Что новая жизнь, новая оболочка — как доспех, не дающий слабости пролезть сквозь броню. Но стоит прикоснуться к прошлому, — и всё рушится.

Я не была готова к этому одиночеству. Не тому, что снаружи, — к нему я привыкла. А к тому, что заполняло изнутри, как чернила чистый лист: липкое, тягучее, чужое. Иногда я спрашивала себя — что бы изменилось, если бы мать тогда обняла, а не вычеркнула меня из жизни? Если бы сказала что-то другое. Если бы не предала.