Ангелина Голубева – Там, где должны быть глаза (страница 1)

Ангелина Голубева

Там, где должны быть глаза

Глава 1. Запах старинной пыльцы

В мастерской стоял запах старинной пыльцы и едва заметного тепла воска. Элиас работал с лицами уже тридцать лет: он снимал мерки, подбирал фактуру, шил улыбки и приклеивал брови так, чтобы ни один мускул не выдал настоящей усталости. Город носил его маски — идеальные, тонкие, почти неотличимые от кожи. Люди платили за то, чтобы никто не увидел их боли.

Он уже собирался закрывать ставни, когда в дверь постучали — негромко, но настойчиво. Элиас отворил и замер.

На пороге стояла девушка. Под капюшоном плаща не было лица.

Не в том смысле, что она скрывала черты или прятала взгляд. У неё вообще не было лица — только гладкая, чуть смуглая кожа, натянутая от макушки до подбородка, без глазниц, без рта, без единой морщинки. И при этом она держалась так, словно привыкла видеть мир иначе — лёгким наклоном головы, поворотом плеч, напряжёнными пальцами, сжимающими край плаща.

— Мне сказали, вы делаете лица, — произнесла она голосом, который, казалось, исходил не из горла, а из самой тишины вокруг.

Элиас отступил на шаг, впуская её. Внутри всё сжалось от странного чувства: он всегда шил маски для других, но ни разу не видел того, кому маска нужна не для скрытия, а для рождения.

— Зачем вам лицо? — спросил он, придвигая стул к свету.

Девушка медленно опустилась на него. Её пальцы прошлись по столешнице, нащупали кусок вощёной ткани, и в этом жесте Элиасу почудилась не слепота, а какая-то другая, более глубокая память.

— Я хочу научиться плакать, — сказала она. — И смеяться. И чтобы кто-нибудь посмотрел на меня и понял, что я чувствую, даже если я сама не смогу это назвать.

Элиас пододвинул к себе блокнот с набросками, но рука не слушалась. Он вдруг осознал, что для её лица у него нет ни одного готового лекала. Ни одной стандартной улыбки, ни одного «спокойного выражения» из каталога. Придётся создавать всё с нуля — от линии скул до изгиба губ, от разреза глаз до той мельчайшей морщинки у переносицы, которая появляется только у тех, кто часто всматривается во что-то очень далёкое.

— Это займёт время, — сказал он, и голос его прозвучал тише, чем он планировал.

— Я подожду, — ответила девушка.

И тогда он впервые за тридцать лет работы протянул руку не к измерительной ленте, а к тому месту, где у неё должен был находиться лоб, и спросил:

— Можно?

Она кивнула — едва заметное движение вперёд, почти доверительное. Кончики его пальцев коснулись гладкой, тёплой кожи, и он почувствовал, как под ними, там, где полагалось быть глазам, слабо пульсирует что-то живое, словно лицо спало глубоко внутри и ждало, когда его позовут.

Элиас знал, что нарушает главное правило: нельзя вкладывать душу в маску. Маска должна оставаться вещью. Но сейчас, глядя на этот пустой холст перед собой, он понял, что будет шить не для клиента, а для женщины, у которой ещё нет имени, но уже есть голос, способный остановить дождь.

Он отодвинул каталог типовых лекал в сторону и взял чистый лист бумаги.

— Расскажите мне о себе, — попросил он, готовясь записывать каждое слово, чтобы потом превратить их в черты. — С чего начнём?

Девушка помолчала, и в этой паузе ему показалось, что мастерская стала шире, а тени на стенах — мягче.

— Начните с того, что я никогда не видела солнца, — сказала она. — Но мне кажется, оно должно быть похоже на ваши руки.

Элиас медленно выдохнул и начал рисовать.

Это была только первая ночь. Впереди — сорок дней и сорок ночей, прежде чем игла пройдёт последний шов, прежде чем он впервые натянет готовое лицо на её череп и увидит, правильно ли угадал цвет глаз. Но уже сейчас он знал, что никогда не сможет отдать эту маску за плату. И что, возможно, впервые в жизни он шьёт не для того, чтобы скрыть правду, а чтобы подарить кому-то право быть увиденным.

А город снаружи затихал, и только ветер прижимался к окнам, словно тоже хотел посмотреть, как из ничего рождается самое настоящее лицо.

Глава 2. Гипс и память

Они начали с мерок. Элиас достал из старого дубового сундука свёрнутую в трубку крафтовую бумагу — шершавую, с желтоватым отливом, ту самую, на которой его учитель когда-то рисовал первые лекала. Девушка сидела неподвижно, и в этой неподвижности было что-то пугающее — она даже не дышала, казалось, или дышала так тихо, что он слышал только своё сердце.

— Вам придётся потерпеть, — сказал Элиас, пододвигая табурет. — Процесс долгий. Сначала я сниму мерки. Потом сделаю гипсовый слепок. Потом...

— Я никуда не спешу, — перебила она. Голос её, лишённый губ, звучал странно — словно шёл не из горла, а из самой глубины черепа.

Элиас кивнул и взял сантиметровую ленту — ту самую, которой пользовался тридцать лет, с выцветшими делениями и бахромой на концах. Подошёл ближе. Её кожа была гладкой, тёплой, чуть влажной — как холст, загрунтованный перед работой. Он приложил ленту ко лбу — к тому месту, где у нормальных людей начиналась линия роста волос.

— Обхват головы, — пробормотал он, записывая цифру в блокнот. — Семь… пять… сантиметров.

Дальше — расстояние от макушки до подбородка. От виска до виска. От переносицы до затылка. Она не вздрагивала, когда лента касалась её кожи, но Элиас чувствовал — чувствовал кончиками пальцев, — как под гладкой поверхностью пульсирует что-то живое, какое-то напряжение, будто лицо спало внутри и вот-вот должно было проснуться.

— Теперь гипс, — сказал он, откладывая ленту.

Он смешал порошок с водой в глиняной миске — густую, пахнущую мелом и сыростью массу. В XVIII веке такие слепки снимали в основном с мёртвых — посмертные маски украшали стены дворянских домов наравне с живописными портретами. Но Элиас делал это при жизни. Он осторожно нанёс гипс на её лицо — тонким слоем, чтобы не обжечь, чтобы она могла дышать через оставленные им отверстия.

— Не шевелитесь, — попросил он.

Она не шевелилась. Гипс твердел, повторяя форму её черепа — высокие скулы, изящный подбородок, чуть приплюснутый нос. Элиас ждал, глядя, как белая маска застывает на её лице, превращаясь в точную копию того, что скрывалось под кожей. Когда он осторожно снял слепок, в его руках оказалась гипсовая форма — пустая, холодная, но невероятно живая.

— Теперь лекала, — сказал он, ставя слепок на верстак. — По ним я буду кроить. Но сначала… расскажите мне, какое лицо вы хотите.

Она молчала долго. Потом сказала:

— Я хочу, чтобы оно было моим.

Элиас посмотрел на гипсовый слепок — на эти пустые глазницы, на гладкую поверхность там, где должны были быть губы. Он вдруг понял, что никогда раньше не работал без образца. Все его маски копировали чужие лица — улыбки клиентов, их привычные выражения, их морщины. А здесь нечего было копировать. Здесь нужно было создать с нуля.

Он взял острый портновский мел и начал наносить на гипс первые линии — там, где будут глаза, где брови, где изгиб рта. Девушка смотрела на его руки (он чувствовал её взгляд, хотя глаз у неё не было) и молчала.

В мастерской пахло гипсом, старой бумагой и надеждой.

Глава 3. Зеркало у стены

Элиас отставил гипсовый слепок на верстак и потянулся за чистой ветошью — вытереть руки. Девушка сидела неподвижно, и он впервые заметил, как она напряжена: плечи приподняты, пальцы вцепились в подлокотники стула.

— Вам больно? — спросил он.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.