Анель Ромазова – От любви до пепла (страница 51)

Вот Ада не медлила бы. Несомненно пальнула, едва я переступил порог. А Каринка раскается позже. Заебет себя досмерти. Позже, когда осознает. А сейчас…

Стреляй, пока разрешаю. Пока я инициативу не перехватил.

Толкнув корпус, решительно надвигаюсь. Смотрю на нее, верю и не верю. Пятьдесят на пятьдесят что осмелится. Поздно уже сомнениями маяться. Маховик запущен. Процесс пошел. Осталось только нажать. Вперед или в обратку время мотать, теперь от нее зависит.

Один шаг. второй… третий.

Стреляй.

Сталкиваемся на расстоянии вытянутой руки.

Глаза в глаза. Выдох в нее. Вдох в меня.

Ствол упирается вплотную. Отчетливо каждое колебание от нее воспринимаю. От центра груди ползет к левой половине. В сердце метится. Сказал бы, что там пусто, но уже не уверен.

Подавляю тем, что отступать ей больше некуда. Позади кровать, еще шаг и рухнет.

Карина моргает — Я слежу за тем, как тяжело ей дается, сохранять самообладание.

— Вот сюда стреляй, — укрепляю ее кисть своей и перевожу к виску.

Медленно, почти с лаской, дуло по себе проминаю. Тру о ее запястье носом. Тащусь от шанельки смешанной с ее собственным неуловимым запахом кожи. Улавливаю зашкаливающий пульс. Прожигаем друг друга такими взглядами, что нахуй спалим все вокруг и переплавимся в нечто цельное.

Шумный выдох летит мне на губы. Обжигает лицо. Втаскиваю его в себя, вместе с возбуждающим ароматом ее испарений. Гормоны безумия обоюдно по венам расплескиваются.

Позволяю ее гипнозу полностью себя поработить.

Красивая змея. Сексуальная. Роковая.

Одна из из тех, ради которой полмира разъебешь и бросишь к ногам. Вместе, блядь, с половиной полудохлых органов. Те сейчас в такой долбофеерии концерт наворачивают, что откажут, еще до того как Каринка мне мозги по стенке размажет.

Поржал бы над ее удрученным личиком, когда от инфаркта копыта откину, либо от асфиксии. Не разбираю, что вперед напортачит. Сердце легкие, а может капилляры от натуги раздерет в лохмотья. Ебаный инсульт разобьет и перекрутит судорогой.

Земля вращаться перестает, в нашей аномалии. Крен наклон и мы лоб в лоб катимся на дно пропасти. В воронку черную улетаем. Я ее крепко за руку держу, чтобы не раскидало по разным полюсам сумеречной зоны.

— Убирайся и больше никогда, не появляйся на моем пути. Никогда… слышишь, — шипит прекрасное ядовитое создание.

Ствол летит через меня, но презрением в голосе прошибает не хуже выстрела. Бахает об пол. Резонирует стуком.

Да куда ж я от тебя, милая.

Цепи бля… Цепи и кольца. Никуда от них не денешься. С того света достану.

Тарабарщина в грудаке с полпинка бурную симфонию, на самых высоких нотах отыгрывает. Хардкор отбивает. Классика растягивает. Дуэтом свой концерт херачат.

Не знаю, что за выражение проявляется у меня лице, но глаза Каринки распахиваются, отражая беспомощность. Допираю, чем только не понятно. Скорее всего маньячелло проснулся. Мое альтер эго решило себя проявить во всей красе. Темную сущность наружу вытолкнуло.

Все броню на сердечной мыщце нахуй сметает. Спизжу, если скажу, что моя дурь по венам не льется. Напор такой, цистернами качай черное золото.

Не смогла убить. Хотела, по глазам видел, что хотела. С какого перепуга тогда восторгом кроет, что не смогла.

Тук… тук… тук..

Отсчитываю ритм и на сотом биении сбиваюсь. Ошалело долбит, якобы его на клеммы подсадили, и напряжение не проверили.

Тук… тук… тук..

Запускается. Ебашит на полную мощь ….

Тук… тук… тук..

Еще чаще…. Быстрее….тук. тук… Пиздец, взрывается…

Шиза. Мания. Одержимость. Уходят в один показатель — всепоглощающего обострения.

Пру напролом. Опрокидываю Каринку на кровать. Наваливаюсь. Погребаю под собой. Кручу нами простыни, толкая ее по пружинящему от тряски матрасу. Одуревшим кровососом к шее присасываюсь

— Больно. Прекрати. Псих… — тонкий визг.

Лбом прижимаюсь и слизываю с нее, побежавшую шершавой струйкой, дрожь. Руками двигаю задирая юбчонку.

Блядские чулки — помеха. Стучит в мозгах. С накалом. Поскорее дотронуться до ее живой трепещущей плоти. Потрогать…. Ощутить… Вживую… Без преград.

Дохожу до тугих резинок. В спешке под ягодицы ладони проталкиваю. Сжимаю упругие полушария. Подушечки пальцев колет, будто на заточенные шипы давлю.

Единственный порыв — трусы с нее стащить. Насадить на член и держать, как на привязи. Безбожно трахать, до помутнения в глазах. Рвать из нее стоны и губы кусать. Поделить поровну нашу злость. Размешать, разбавить, чтобы непонятно стало — чьей сейчас больше.

Отбивается. Верещит. Царапается как дикая кошка. Руки ее зажимаю между нашими телами. Надавливаю всем весом, чтобы не трепыхалась.

Целую зафиксировав щеки. Стискиваю скулы и держу. Не вырвется. Не отвернется. Без ответа. Похрен. Разожгу. Не впервой Каринку так уламывать. Впиваюсь до такой степени, что у самого губы немеют. У нее слезы стекают. Визг заполняет барабанные перепонки. Сдавленный, стиснутый, душераздирающий крик — остановиться. Один вопрос. Как?

Размотало. Ебнуло. Хакнуло разум. Сплошные ошибки. Треш и беспредел творится в моей больной голове.

Я в обуявшем безумии оторваться не могу. Соль и горечь, с нирваной, которую я пытаюсь уловить, безусловно, ничего общего не имеют.

Больше похоже на то, что тело на крюки за живую плоть подцепили и тянут. Мясо рвут. Кости ломают. Жилы вытягивают адски болезненно. Изощренно точно все болевые точки активируют. Постигаю свой предел. Достигаю и стремительно перешагиваю.

Трахну вот так, по животному грязно — возненавидит. Делаю вывод, и липкая слизь по коже растекается. Отвращение от себя — хуевый анестетик, но возвращает в мерзкую реальность. Кураж убывает на ноль.

Блядь… блядь блядь… не хочу силой ее брать. По согласию хочу. По желанию.

Я не зверь. Не чудовище. Псих — да, но не монстр, каким она меня сейчас видит. Разница, все — таки, есть. Покалеченную психику, можно вылечить. Монстра исправить нельзя. Такими рождаются, такими и дохнут.

Скатываюсь на спину. Рожу свою в зеркальный потолок рассматриваю. Снаружи все так же, человеческий облик. А внутри… внутри мразотная гниль. Душит меня ею, до тошноты.

Карина подтягивает колени, скручивается в позу эмбриона. Разворачиваюсь к ней лицом. Стираю остатки слез, провожу пальцем по истерзанным губам. Пылают огненно — красным. Ледяные ладошки сжаты в кулаки. Укус на ее мраморной шейке наливается багряно красным. Его тоже покрываю ладонью в надежде стереть. Успокаиваю ее тряску физически. Свои эмоции отсекаю.

Проматываю все, что натворил, и за каким — то стыдом сожалею о грубости. О том, что дал животному волю.

Все еще ее вкус на губах остается. Горько — соленый. Кислотно — разъедающий.

— Прости, — судорожно выдыхаю в нее боль и сам себе не верю. Что мой речевой аппарат способен такое сформулировать.

— Ты ведь не оставишь меня в покое, — еле слышно и едва понятно.

Сбоит каждый из пяти органов чувств, что воспаленным зрением не сразу Каринкину невеселую улыбку различаю. Мотаю отрицательно. Хотелось бы, но я уже сам себе не хозяин. Каринка щюрится, смотрит на меня без отрыва.

— Ты вообще понимаешь, что я тебя чуть не убила.

— Ну не убила же, — смешком срываю с нее покрывало оцепенения.

Подхватывается и размещает коленки около моей хари. Наглаживаю ее по бедру, понемногу подбираясь к краю чулок под задравшейся юбкой. Дразню своего зверя. Вырабатываю выдержку, чтобы на Белоснежку не броситься. Голод можно перетерпеть, если мелкими порциями чем — то полегче закидываться.

Не ожидаю и соответственно, не группируюсь.

— Пошел нахер!! — синхронно с руганью, раздражает шальным хлопком по щеке. Ожогом клеймит. Рыпаюсь, снова ее на лопатки закинуть. Пружиню, одномоментно мышцы гипусую. Вминаю затылок в матрас. Прикрываю веки и уже через щелки подглядваю, как Каринка настороженно замирает.

Блядь, сучка. Я же не виноват, что ты ходячий порок. Скажи спасибо, что свой хуй держу на коротком поводке. Переборов обиду внутренним диалогом, отвечаю уже гораздо спокойней.

— Если ты собиралась скрыть, что с Германом в Токио улетаешь — хуево вышло. Я все узнал, — определенно ошарашиваю.

Чутка поскрипываю зубами, но это неважнецкий признак, вряд ли заметит. Для Карины новость становится неожиданностью, как и предполагалось. К ней в комплекте и вторая прилагается. Вот именно она Карину несомненно расстроит.

Не видел бы своими глазами, как она к пацану этому, нашему общему брату привязана, решил бы что наебывает меня Белоснежка. Анализировать умею, не дебил же, слава богу. Да и схема знакомая. Выдал сперму — поднял демографию. Да, сука! С гондонами ощущения не те. Понимаю, но не поддерживаю.

Плодиться, чтобы потом потомство по интернатам распихивать. Пиздос, но не потрясение. Умней папаша с годами не становится. Есть подозрения, что он моей змеей тонко манипулирует. Ванька лишь повод, держать Каринку при себе. Стоило упомянуть, что хочу к ней подкатить и мистера безупречность ревностью распидорасило.

— Какое Токио? Господи, какой идиотизм. Иди, лечись, — подкатив взор к потолку, Каринка таки выразительно трель в меня тарабанит.