Анель Ромазова – От любви до пепла (страница 13)

Хочется умереть на месте. Хочется спрятаться или найти укрытие Хочется поддаться панике и убежать

Хочется, чтобы “все это” поскорее кончилось и как-то разрешилось.

Хочется защиты.

Ни одному из этих "хочется" не суждено быть исполненным. И я, расправив плечи и перекинув волосы на левую сторону, шагаю навстречу. В его руках небольшая канистра.

С помощью какой жеребьевки, вселенная берется исполнять мои желания? Вот и не верь после этого, что мысли материальны. Не все, а только те, что чудовищным образом меняют твое будущее.

Да он не псих! Долбанный одержимый маньяк! Он совсем точно собрался облить бензином ее шмотки и сжечь? Такое возможно? Пробраться в чужое жилище и хозяйничать, как тебе вздумается.

Это мой дом. Мой двор. Какого хера он здесь распоряжается!!!

Всплеск адреналина, и я уже не в себе..

— Остановись! Ты хоть понимаешь, что тебе за это будет?!!! — ору преодолевая допустимую громкость.

— Голос прорезался. — вкладывает удивление. Интуиция подсказывает, что дальше последует неприятная часть, — Собери и отнеси обратно. Что мешает? — ставит канистру на землю и отступает.

Как назло, на самой вершине валяется последнее фото Ады и Германа в ресторане. Он позвал ее замуж, за несколько часов до смерти. Парик с крупными локонами, пепельным осьминогом захватил лежащую под ним одежду. В нем она была тогда, три года назад. В последний раз, когда я ее видела живой.

Смотрю с отвращением. О том, чтобы прикоснуться и мысли не допускаю.

— Я не буду, на это смотреть. Ты, блядь, больной на всю голову.

— Я, Карин?! Я больной?! — бьет свирепым рыком. Отшатываюсь и фиксирую опору на пятки. Тимур подступает ближе, — Я не ебу телок в угоду пиздастрадальных церемоний, — выбивает голосом скрежет.

Будь я другим человеком, то и рта не посмела бы раскрыть.

— Да что ты! А как же, Ада… Ада, я все помню. Твой запах. твое тело, — язвительно растягиваю слова. — Вы со Стоцким ничем не отличаетесь. Разница в одном, он может купить все, что пожелает. А ты ничего, кроме как подбирать за ним. Мамочка была далеко не дура и понимала, что большим членом никого не удивишь, тем более не обеспечишь, — сказать сказала. О том, чем аукнется подобная грубость, подумала позже. Погибать мне, определенно, предначертано молодой и с гордым выражением на лице. Его я предъявляю, махнув барский жест рукой перед физиономией Северова, — Как закончишь, прибери за собой. Ты же связан со сферой услуг.

Пячусь трусливо, затем резким оборотом вокруг оси разворачиваюсь и устремляюсь внутрь особняка. Не успеваю. Тимур сильным хватом пережимает под ребра. Волосы на затылке путаются в его пальцы. Тянут кожу и вырывают у меня из горла шипение. Я как гадюка, которой перекрыли кислород, извиваюсь по скованным напряжением мышцам под его водолазкой. Пытаюсь изловчиться и расцарапать ему пресс. По итогу, ободрав пряжкой на ремне запястье — затихаю.

— В кого ты такая сука, мне итак ясно. Непонятно другое, откуда этот блядский гонор у шлюхи, — объятия до боли жесткие. Голос вкрадчивый и будто сколом льда проходится по слуховым мембранам, — Стой и смотри, пока я не разрешу уйти. Усекла, Белоснежка. Или еще раз повторить?

— Шизанутый мудак, — хриплю, а затем, извернувшись, бессильно приникаю лбом к его груди. Слезные железы жгут переносицу и выпускают наружу унизительные капли. Плачу громко. Чувство потерянности и беззащитности мутит рассудок. Сама не замечаю, как слабею. Безвольно замыкаю руки в кольцо на его шее, и он смягчает хватку.

— Комон, Каринка, что за дичь. Это всего лишь куча дерьма, от которого надо просто избавиться, — отразив подавленным тембром презрение, губами высушивает соленую влагу на моих щеках. Меня на краткий промежуток окатывает теплым и мягким волнением. Откуда ему взяться в страшной сказке, где Белоснежка так и остается спать в хрустальном гробу до конца существования. Совсем не понимаю. С огромным усилием поднимаю со дна утихшую ненависть.

Дергаюсь назад и отхожу подальше. Тимур продолжает неотрывно следить за мной. Подцепляет взглядом на крючок и расползается ироничной ухмылкой. Как же не подметить, сколь обманчива порой красота. Внешне Северов неотразим. Как Дориан Грей. Только тот прятал пороки на портрете. Тимур же скрывает истинное отражение под татуировками.

Абстрагируюсь, но коршуны неотвратимости рвут сердце на клочья. Стоцкий по приезду меня в порошок сотрет. Выкинет как беспородную шавку и к Ваньке, ни за что не подпустит.

Будь, что будет — мне уже все равно. Насрать на грядущую катастрофу. На Северова поливающего горючей смесью тряпье.

Сажусь на качели. Отталкиваюсь от земли. Жесткая спинка давит лопатки. А я отрешенно смотрю, как надо мной покачивается практически черное небо.

— Скажешь что-нибудь на прощание? — перехватив поручни, подает бутылку. Мазнув по этикетке Дэниэлса, возвращаю ему непокорный взгляд, украсив его факом.

Следующего за этим действия, никак не ожидаю. Соответственно реакция срабатывает с опозданием. Тимур, глотнув с горла, цепляет подбородок и просто вливает из своего рта виски, мне в рот.

Губы на губах, и алкоголь помеха. Перебивает его вкус. Глотательный рефлекс срабатывает четко, горло тут же жжёт от крепкого напитка. По телу диссонанс и рвется сумасшедший трепет. Какие — то нужные для самообороны атомы, покидают цепочки. Я массово рассыпаюсь, теряя стержень. Тепло с гортани протекает в желудок, заносит в организм ненужное расслабление. Тимур вжимается настойчиво, всей пятерней фиксируя скулы.

Целует поверхностно и недолго, лишь секунду. Успеваю расправить сжатые кулаки у него на груди. Промять, скованные в железные прутья мускулы, а затем оттолкнуть.

— Не смей. Меня. Трогать, — отплевываюсь и заношу руку, чтобы вознаградить пощечиной. Он отсекает. Напряжение в глазах такое, моргну и заплачу. Слёз с меня хватит. Тимур нарочито — медленно достает пачку сигарет. Ни слова, ни жеста на мой гневный вид. Вертит между пальцами упаковку, якобы, раздумывая.

— Трогать я тебя буду часто. Ты моя кукла, Каринка. Моя покорная сучка, а про Стоцкого забудь. Ему светит большой и кровавый пиздец, — равномерно распределив нагрузку во фразах, считывает произведенный эффект. Эффект разорвавшейся бомбы.

— О Господи! — непроизвольно восклицаю. Откровенно шокирует самонадеянность его заявления.

— Не угадала, но спасибо, — насмехается кратко. Подкуривает, пряча в дыму звериный оскал.

Его губы созданы принимать в себя никотиновую отраву. Сурово втянутые скулы придают его мрачному облику нуар, как в голливудской драме 40-х годов. Такой весь гангстер в атмосфере недоверия, разочарования и изрядно циничный.

Дым узкими струйками проливается из носа, пока он одной затяжкой сжигает половину сигареты. Пепел слетает с истлевшего кончика. Седая пыльца кружит перед глазами, и я думаю о том, что от кучи вещей, которыми Ада дорожила до трясучки, скоро останется такая же горстка пепла.

Докурив, Тимур, небрежно щелкнув пальцами, роняет окурок в бензиновую лужицу. Предполагаю, что огонь не вспыхнет от единственной искры. Все же встряхиваюсь и тихонько охаю. Позёр блть! Злорадно стебётся над моим испугом. Чиркает спичкой, выпуская стихию на волю.

Костер расползается ржавым туманом. Охватывает и уничтожает, постепенно набирая силу. Языки пламени голодно пожирают поднесенные им дары.

Есть во всем этом что-то мистическое. Тимур в поплывшем зареве выглядит угрожающе естественно. Как владыка загробного мира, что отправляет неуспокоенные души прямиком в ад.

Глава 13

Огонь мерно колышется перед глазами и заставляет вспоминать. Самым ярким памятным узлом возникает день, когда мне было десять.

Придя из школы, первым делом открываю холодильник. Очень хочется есть. На завтрак ничего не было. Мама еще спала, когда я уходила. За школьную столовую мы уже полгода не платим. Она забывает. Или твердит, что в этом месяце деньги закончились, но это не отменяет потребностей организма. К тому же вчерашний ужин составили крекер и молоко.

На стеклянной полке банка просроченного йогурта и четвертинка засохшего лайма. Еще бутылка вина. Ада всегда грозится, что голову оторвет, если я ее нечаянно разобью. Вытягиваю шею, на звук открывшейся входной двери.

— Кариш, ты дома? — по голосу слышно, что Ада в настроении. Выхожу в коридор и вижу кипу пакетов. Некоторые бренды мне знакомы, как и примерная стоимость.

— Дай денег, я продуктами схожу, — более чем робко, изучаю ее полупрозрачную блузку и кожаную юбку-карандаш, которые безупречно сидят на точеной фигуре.

Ада снимает темные очки, поправляет каштановую прядь за ухо, затем укоризненно складывает брови домиком. Пожалуйста — молюсь про себя — только не говори, что ты все потратила.

— В школе ешь, дома опять про еду. Ты что, в самом деле, хочешь превратиться в свиноматку. Я на диете, Карина, и ты тоже, — упрек перетекает в обвинение. Она никогда не повышает тона, но может стоять и смотреть так пристально, что невольно сжимаешься.

— Опять все на шмотки спустила, — огрызаюсь, шмыгая носом, — Ты ни копейки не внесла за обеды. Я уже два дня, почти ничего не ем. Ты. ты гулящая дура. Ненавижу тебя. Я в опеку пойду, и тебя лишат прав, — заикаюсь от обиды.

— Иди. В приюте тебя будут называть жирной свиньей и плаксой, — Ада глядит свысока, выказывая столько пренебрежения, что и не каждый взрослый выдержит.