Андрус Кивиряхк – Последний, кто знал змеиную молвь (страница 71)

— Едва ли я удостоюсь такой чести, — сказал Йоханнес, по голосу которого все же можно было понять, что мои слова польстили ему. Голос его торжественно зазвенел. — Иди же, парень, и живи в своем темном прошлом подобно какому-то динозавру, который все еще таскает за собой хвост. Я пойду в другую сторону и до тех пор, пока дышу, буду стремиться к свету и к новому, лучшему миру!

— Давай шагай, — отозвался я. — И чтобы путь твой был полегче…

Я вытащил нож и оттяпал старосте ягодицу.

— Вот так-то, — рассмеялся я, потому что, честное слово, в этом ударе не было ни капли злости, просто я сделал это неожиданно под влиянием внезапно пришедшей в голову мысли. — Теперь тебе действительно не стоит бояться, что у тебя вырастет хвост. Шагай себе вперед, теперь ты и впрямь современный человек!

— Оборотень! — крикнул Йоханнес, схватившись руками за истекающую кровью задницу. — Убивец! В аду тебе место, там ты подохнешь и сгоришь! Ты убил меня! Я же истеку кровью!

— Неужто отрубить хвост — это такое испытание? — удивился я. — Современному человеку он ведь без надобности. Да не ори ты, прямо как дикарь какой! Что подумают о тебе господа рыцари, если ты не умеешь вести себя как подобает просвещенному человеку? Тихо, тихо, не смотри назад, смотри только вперед! Нос у тебя цел, так что держи нос по ветру — что тебе еще надо? Прощай, староста, живи хорошо!

Сдерживая смех, я бросился бежать, дикие вопли Йоханнеса были слышны еще долго.

38

Выходка с задницей Йоханнеса развеселила меня. Напевая себе под нос старинную песнь зверолюдей, я направился домой, однако встречи той ночи еще не закончились.

Кто-то окликнул меня змеиным шипом. Я подумал было, что это кто-то из гадюк, избежавших смерти от огня, — не все змеи задохнулись в тот раз в дыму. Я шипнул в ответ и оглянулся в поисках змеи, однако увидел Мёме, который, как всегда, валялся среди кочек.

Между делом я совсем забыл про него. Выходит, мы с сестрой вовсе не последние люди! Есть еще Мёме, хотя назвать его человеком было явным преувеличением. Он утратил последние очертания, и когда я подошел к нему поближе, то не мог сказать точно, где его тело, а где мох. В какой-то мере в этом была виновата и тьма, царившая в лесу, но Мёме и впрямь как-то растворился в природе. Он напоминал подтаявший расползшийся сугроб. Тот самый мох, что рос у него под боком и рядом с ним, покрывал и его самого. К тому же создавалось впечатление, что он долгое время пролежал без движения, осыпавшиеся осенние листья покрывали его толстым слоем. Лицо его, темное как земля, кое-где растрескалось, в той корке капельками росы поблескивали глаза.

— Ты все еще жив, — глухо, словно из-под земли, произнес Мёме, слов было почти не разобрать, казалось, будто рот у него обвалился или его замело. — Вот уж не надеялся увидеть тебя.

— Так ты хотел видеть меня? — Я думал, Мёме поднесет ко рту свой неразлучный бурдючок, отхлебнет, закашляется. Я надеялся, что он немножко прополощет себе горло, и мне будет легче понять его. Однако Мёме не стал пить, и по правде говоря, даже трудно было сказать, есть ли у него вообще руки или они отгнили, и держать бурдючок ему нечем.

— Мне всё равно, — сказал Мёме. — Я думал, если ты все-таки жив и объявишься, прежде чем я окончательно развалюсь, то надо тебе кое-что рассказать. Не то, чтобы это так важно было, — нет, всё это не имеет смысла. Но так, вроде бы, принято.

— Так про что ты хочешь мне рассказать?

— Про Лягву Полярную.

Вот так новость! Я присел на корточки возле Мёме и тут же почувствовал исходивший от его расползающегося тела отвратительный запах тления, если не сказать зловония падали, у которой каким-то чудом была живая голова. Я отпрянул от отвращения, Мёме, заметив это, ухмыльнулся своим землистым ртом.

— Воняет, да? — спросил он. — Воняет! Сам-то я больше ничего не чую, но знаю, что на самом деле меня уже нет. Истлел я. Который месяц не евши не пивши валяюсь здесь. Уж и не помню, какое оно, вино, на вкус, залей мне его кто в рот, оно впитается в землю, как дождь, потому как нет у меня больше спины. Я чувствую, как во мне проклевываются ростки, весной они прорастут сквозь меня, словно сквозь какую-то кочку, и косули поедят их, не подозревая, что под копытцами у них лежит покойник. Я не чувствую больше ни рук своих, ни ног. Голова пока еще держится, она у меня все равно как каменная. Но объявись ты на день-другой позже, я уже не смог бы говорить. Я бы не стал расстраиваться, то, что мне есть сказать, не так уж и важно. Дело в том, что я стражник. А стражник должен перед смертью найти себе преемника. Как понимаешь, мне это нетрудно — кроме тебя же нет никого. Ты не заморачивайся, если не хочешь. Лягва Полярная и без тебя обойдется. Я ее уже сколько лет не ходил смотреть. Она спит, и ей всё равно, ходит ли кто приласкать ее. Но я все-таки думал, доведись мне еще встретиться с тобой, я тебе скажу, а ты уж сам смотри, что делать. Мне всё равно.

— Как ее найти — Лягву Полярную? — взволнованно спросил я.

— Помнишь тот перстень, что когда-то я дал тебе? Конечно, помнишь. Ты еще расспрашивал про него, но тогда не было у меня причины ответить тебе. Открыть тайну страж может только на пороге смерти. Вообще-то мне не следовало давать тебе ключ, ты еще совсем ребенок был, вдруг потеряешь, но мне не до этого было. Всё равно это всё не имело смысла, всё уже давно обречено, какая разница — останусь ли последним стражем я или еще кто-то придет после меня. Это всего лишь агония, а потом так или иначе наступит тишина, и Лягва Полярная в полном одиночестве заснет вечным сном. Возможно, я даже надеялся, что ты потеряешь ключ. Тогда эта канитель кончилась бы быстрее. Скажи, ты не потерял свой ключ?

— Не думаю, — сказал я. — Правда, этот перстень давно не попадался мне, но он наверняка где-то в маминой хижине. Я его непременно найду. Как им пользоваться?

— Дело не в перстне, — заметил Мёме. — Это всего лишь побрякушка с пальца какого-нибудь убитого иноземца. Можешь этим перстнем пташек сбивать, на большее он не годится. Но он был в чехле — тонюсеньком и легком-прелегком, таком, что даже самый слабый ветерок может унести его. Перстень был в нем для груза, чтоб мешочек не потерялся. Он еще цел?

— Да, конечно, — подтвердил я. — Так что с этим мешочком?

— Он сделан из кожи Лягвы Полярной, — сказал Мёме. — Раз в десять тысяч лет Лягва Полярная линяет, так было уже несчетное число раз, и так будет впредь. Из выползины страж должен вырезать малюсенький лоскуток и подарить его своему преемнику. Это ключ. Он приведет тебя к Лягве Полярной.

— Как? — потребовал я.

— Ты должен съесть этот лоскуток, — сказал Мёме. — Дальше все случится само собой.

— Нынче же разыщу этот мешочек, — пообещал я. — Больше всего на свете мне хотелось увидеть Лягву Полярную, и теперь это возможно.

— Помни, она тебя не увидит никогда. Она спит, и нет на свете ничего, что способно разбудить ее. Должность, что ты примешь, бесполезная и пустая, и я советую — лучше брось мешочек в огонь и пошли всё в задницу. Я должен был сказать тебе, но ты не обязан послушаться меня.

— Но я хочу! Хочу!

— Валяй, — буркнул Мёме. — Будь счастлив и передай Лягве привет от меня. Тебе выпало счастье умереть при ней.

Мёме закрыл глаза. Это был последний раз, когда я видел его в живых, потому что тотчас бросился к маминой хижине искать перстень и мешочек. А когда спустя день-другой я вновь оказался в тех краях, Мёме больше не говорил, лицо его рассыпалось, а от тела осталось только что-то склизкое, лужица среди кочек, через которую надо перепрыгнуть, если не хочешь замочить ног.

Я поспешил домой и нашел свое прежнее жилище безмолвным и стылым. Давно уже никто не разводил огонь в очаге, и запах жаркого, который всегда витал в стенах нашей хижины, так что стоило только войти, как начинали капать слюнки, теперь выветрился. И хотя я думал, что встреча с родным домом едва ли растрогает меня, я почувствовал, как что-то запершило в горле при виде пустой темной и какой-то печальной каморы. Но в ту минуту я был слишком захвачен желанием поскорее найти Лягву Полярную, так что мне некогда было предаваться печальным воспоминаниям. Я принялся шарить в скрынях и укладочках, и вот он — мешочек с перстнем!

Сгорая от нетерпения, я вытряхнул перстень из драгоценного мешочка, и он, брякнув, выпал на пол как бесполезный мусор. Я жадно разглядывал мешочек, поглаживал пальцами, подошел к выходу, чтобы при свете луны получше разглядеть кожу Лягвы Полярной. Кожа была тончайшая: если поднести ее к глазам, она просвечивала в лунном свете. Я был настолько взволнован, что дыхание перехватило. Я сложил кожу в малюсенький квадрат и сунул в рот. Мне даже не пришлось глотать, кожа Лягвы Полярной словно растворилась у меня на языке. Я задержал дыхание в ожидании того, что теперь должно случиться. Я не удивился бы, если б тело мое вдруг заполыхало ярко или если бы я вдруг стал ростом с самые высокие деревья в лесу. Но со мной не случилось ничего. Я по-прежнему стоял на пороге нашей старой хижины, и меня освещала луна, но я знал, где спит Лягва Полярная.

Это знание не осенило меня неожиданно, не ударило молнией. Просто мне вспомнилось — как нечто давно известное и вдруг вспомнившееся. Примерно так: да, это же было так, как я мог это забыть между делом? Мне казалось сейчас в высшей степени странным, что я искал Лягву Полярную по лесу, не в силах найти ее, когда ее убежище было так легко обнаружить! Это было никакое даже не убежище — стоило мне проглотить кусочек кожи, как стало ясно, что об нее можно было просто споткнуться — вот же она, тут! Всю свою жизнь я ходил мимо входа в пещеру, в которой она спит своим вечным сном, и ни разу мне не пришло в голову заглянуть в нее.