Андрей Звонков – Ворожея (страница 6)

– Спираль внутриматочная? – уточнил Носов.

– Ну да, – подтвердила мать. – Зачем три? – удивилась она. – Одна внуматочная пружинка.

Виктор начал выяснять, была ли беременность. Ведь спираль не ставят нерожавшим или только после аборта. Женщина как-то неохотно отвечала, а по лицу девушки Носов понял: сделала аборт, но, видно, тема эта для нее очень неприятна. И как-то отводила она глаза, когда мамаша говорила про «пружинку». Точно ли стоит? Или она сообщила, а на самом деле нет?

Носов так и повез больную с двумя диагнозами: острый аппендицит и подозрение на внематочную беременность. В приемном отделении опытный хирург «с полтычка» определил аппендицит, и девушку сразу подняли в операционную. А Носов поехал на подстанцию и все хмыкал себе под нос. «Вах! Зачем три? Пружинка!».

Стажеров-фельдшеров раскидали по бригадам. А Носова обделили. Двух девчонок посадили на спецбригады: говорливую блондинку, Женю Соболеву, на детскую, а молчаливую смуглянку – на реанимационную бригаду, которую все называли коротко «Восьмерка».

Как выяснилось, шатенка оказалась дочкой заведующего подстанцией. Звали ее Вилена Стахис.

Носов с ней не знакомился до мая.

Нет, конечно, они знали друг друга, здоровались, когда встречались, но поговорить им как-то не удавалось… Носов немного стеснялся ее и первым с разговором не лез… Они только переглядывались, как пассажиры в метро, если случалось в большой компании сидеть на кухне и пить чай…

Носов вышел на дежурство первого мая и с удивлением узнал, что к нему в бригаду записана В. Стахис… Он обрадовался и, когда они наговорились, вечером предложил ей съездить после дежурства куда-нибудь погулять, например, в парк им. М. Горького. Вилена неожиданно и, совершенно не ломаясь, согласилась…

Покачиваясь от усталости, после бессонной ночи и дневного променада, Виктор провожал ее домой и, наклонившись, поцеловал в щеку у подъезда.

Вилена, не отстранилась, даже подставила оливковую, тронутую майским солнцем щеку, не кокетничая, взмахнула пушистыми черными ресницами и сказала весело:

– Пока! Если хотите, доктор Витя, можем завтра увидеться снова. Сегодня мы после дежурства, уставшие. Хотите?

– Хочу, – хрипло ответил Носов, – очень.

Сердце его подпрыгнуло к горлу и голос внезапно осип.

Дома вдруг на него навалилась бессонница, и он проворочался до четырех, потом уснул, и ему снилась Вилена Стахис, только у нее почему-то были волосатые отцовские руки и толстые короткие пальцы вместо изящной тонкой ладошки, которую Носов держал сегодня весь день и не мог отпустить…

Виктор жил в небольшой двушке с мамой и собакой колли по кличке Дина.

Он был поздним ребенком. Ну, все-таки относительно поздним. Его маме Анастасии Георгиевне было еще тридцать два, когда она второй раз вышла замуж, и у нее родился Витя.

К этому времени она успела овдоветь и потерять дочь. А война тут оказалась не при чем.

Ее первый муж – врач, профессор-морфолог Михаил Яковлевич Исаковский, известная в медицинском мире сороковых-пятидесятых годов величина, был подметен делом врачей и скончался от сердечного приступа в Бутырке.

Чем не угодил властям врач, специалист по раку? Невозможно объяснить. Зависть, злоба человеческая, мало ли причин и способов для устранения неугодных? А через год по нелепой случайности, купаясь в Клязьме, утонула ее дочь Таня. Поехала с подругами отдохнуть на водохранилище.

Что толку описывать горе Анастасии Георгиевны? Как она пережила то время? Одному Богу известно. Жить в тот год она точно не хотела.

Прошло время, раны утрат понемногу затянулись, и тут за ней стал ухаживать молодой и красивый Вася Носов, фронтовик, инженер-технолог и мастер золотые руки. Анастасию только-только реабилитировали, она избавилась от ярлыка «жена врага народа». Ее восстановили в прежней должности конструктора в секретном НИИ. Там же появился и Василий после демобилизации. Герой-фронтовик, артиллерист, управлявший расчетом РСЗО «Катюша», орденоносец.

Было Василию двадцать шесть, но война накладывает свой необычный отпечаток на лица прошедших ее, все выглядели много старше своих лет.

Они встречались меньше года, Вася сделал предложение, и Анастасия Георгиевна согласилась, но с одним условием: что сохранит фамилию первого мужа, которого продолжала любить и помнить после смерти.

Вася спорить не стал. Боль возлюбленной от потери самых дорогих людей понимал и разделял. Анастасия была старше его на пять лет и никогда ничего не говорила ему о любви, но Васиных чувств с избытком хватало на двоих. Жили мирно. Не скандаля и не ругаясь. Заботились друг о друге, понимая, что нет у них больше никого, кроме друг друга.

Спроси в то время Анастасию о любви – вряд ли бы ответила. Внешне ничем она не выдавала пепла в душе. Всегда приветлива, любезна, очень интеллигентна. И слез ее никто не видел. Мужа всегда называла – Вася. Спешила домой вечерами, готовила ужин, непонятно, но как-то находили общий язык и общие интересы. Это было послевоенное время, когда люди часто шли на компромисс в отношениях, понимая – надо жить. Во что бы то ни стало, надо жить и растить детей. Другого нет и не будет.

Через год родился Витя, и у Анастасии Георгиевны появился объект для искренней любви. Василий Васильевич дожил до пятидесяти пяти лет, сильно располнел и, уже когда Виктор учился в институте, на почве увлечения рюмочкой однажды жарким днем схлопотал инсульт, из которого еле-еле выбрался, а в больнице, за день до выписки, его накрыл второй, еще более тяжелый удар, и спустя неделю Анастасия Георгиевна овдовела во второй раз. И опять горела внутри, не выдавая горя и слез не тратя.

Виктор смерть отца перенес тяжелее матери. Он очень остро ощущал свое бессилие, перелопатил горы книг по неврологии, поднял всех друзей и знакомых, доставал дефицитные препараты, даже сверхдефицитные церебролизин и актовегин, вечерами сидел у отца в больнице, подменяя мать, и мыл, и перестилал, и выносил, умом понимая, что надежды нет. Стволовой инсульт, превративший отца в растение, дал им не больше месяца на прощание.

А после института распределился на скорую. Вообще-то его не особо и спрашивали – почти весь курс загнали на 03. В памяти сохранился месяц работы фельдшером до армии. Каких-то специфических интересов за время обучения Виктор не обрел, поэтому динамичная работа на машинах пришлась по сердцу.

Через год после смерти отца к Виктору однажды вечером приехал старый армейский друг с большущей сумкой на «молнии». Из сумки доносилось сопение и повизгивание. Друг поставил сумку и, видя недоумение Носова, спросил:

– Ты кого больше любишь – блондинок или брюнеток?

– Ну, блондинок, – с опаской сказал Виктор.

– Тогда держи. – И друг извлек из сумки рыжего щенка, похожего на лисичку, с белой стрелочкой по носу. Щенок, расползаясь лапами на линолеуме, тут же присел и напрудил. – Кличку придумаешь на букву «Д», отца Дарьялом звали. Я потом позвоню, скажешь, как назвал. Это нужно для родословной.

Носов удивился, присел на корточки, погладил щенка.

– Это так серьезно? Именно на «Д»?

– Очень серьезно. Но только не Джесси, Долли или Дженни, их сейчас много по Москве. Придумай пооригинальнее.

Друг процитировал из «Гусарской баллады»: «Цыганка нагадала любить шатенку мне…»

– А ты, значит, блондинок предпочитаешь?

Носов отмахнулся:

– По мне все хороши, лишь бы человек хороший попался. Шатенки и брюнетки тоже вполне…

Так в доме появилась огненно-рыжая Динка, а вместе с ней драные обои, изгрызенные ботинки, перекушенные провода и обточенные остренькими щенячьими зубами ножки стульев.

Носов не был мизантропом или женоненавистником, не имеющим интереса к противоположному полу, пожалуй, наоборот, он изрядно погулял на первом и втором курсах, дело чуть не дошло до отчисления… Но ректор пожалел его, и ограничились лишением стипендии на один семестр да выговором без занесения в личное дело по комсомольской линии…

За время учебы у него было несколько подружек, по очереди. Тянулся за ним небольшой шлейф разбитых девичьих сердец…

Совесть Носову не позволяла совершать подлости и одновременно он нескольких романов не заводил, так что, к концу интернатуры ничего более прочного, чем ночное дежурство с ординаторшей под одним одеяльцем или быстрого секса с медсестичкой из спортивного интереса, без обязательств, в личной жизни не было.

Все его подружки, мечтавшие о замужестве, пытались воспитывать Виктора, делали это обычно весьма грубо, а он этого терпеть не мог и, как только замечал попытки манипуляции и давления, прерывал дружбу.

А больше всего он терпеть не мог, когда его спрашивали: «Ты меня любишь?». Любовь сразу пропадала. Он отвечал: «А ты не чувствуешь?». И если девушка отвечала: «Нет», он отвечал: «Это значит, ты меня не любишь, а моя любовь тут совершенно не при чем»! – обычно после такого разговора они расставались.

– Любовь, – однажды сам себе сказал Виктор, – не требует доказательств. Она если есть, ее не надо спрашивать и убеждаться в ее наличии. А если сомневаешься – значит, ее уже давно нет, и только страшно признаться в этом. А чем чаще спрашиваешь – тем дальше она уходит. Любовь не прячется в словах, она живет в делах и отношении. А слова – это только приятный звук. Они важны, но судить по ним о любви – глупо. Настоящая любовь – жертвенна, люби не к себе, а наружу, тогда в ответ получишь такое же чувство.