Андрей Земляной – Сорок третий – 4 (страница 44)

— На базу, — сказал Ардор. — И по дороге никому не болтать. Доклад пойдёт наверх под совсекретно.

— А жаль, — буркнул Хирс. — История получилась воспитательная.

— Ничего, — ответил Ардор. — В Гилларе её и так оценят. Лично. По спискам убытков.

Обратно шли уже на пустом подвесе и с очень приятным чувством качественного ответа на вражескую подлянку. На востоке поднималось солнце, война шла своим чередом, а на товарной станции Арлала гражданские ещё долго будут вспоминать, как прилетели злые егеря, навели страх и ужас и исчезли как призраки.

[1] РАВ — ракетно-артиллерийское вооружение.

Глава 17

Это только со стороны кажется, что с высоты генеральских погон можно положить на всё и на всех, ходить по штабам как по собственной гостиной, шевелить армии одним движением пальца и не оглядываться ни на чьи интересы. На деле же никто в армии — включая министра, и даже самого короля — не может позволить себе такой роскоши. Любая сложная система держится не на одной воле, пусть даже очень сильной, а на компромиссах, взаимных уступках, старых договорённостях, долгах, страхах, амбициях, личных симпатиях, ненависти и точном понимании момента. Стоит хоть одному из этих механизмов выпасть, и начинается не свобода воли, а обыкновенный бардак. Сначала — тихий, после — дорогостоящий, а в финале — кровавый.

Командующий Корпусом егерей генерал Корвос никаких иллюзий по поводу собственного всемогущества не строил уже очень давно. Да, когда-то в молодости, когда на плечах ещё не лежало столько мёртвых, бумаг, обязательств и чужих надежд, он и мог позволить себе мыслить прямолинейно: приказал — сделали. Но те времена закончились задолго до его нынешнего кабинета, до нынешнего кителя и до текущего количества людей, улыбавшихся ему в лицо и желавших от всей души если не смерти, то уж точно провала.

У Корвоса хватало друзей, давних товарищей по службе, людей, обязанных ему карьерой, спасённой шкурой, вовремя подписанной бумагой или умением в нужный момент прикрыть их от высокого гнева. Но ровно так же хватало и противников. Причём не всегда открытых. Были и такие, кто, не отрицая его заслуг, считал, что генерал слишком усилился, вольно распоряжается ресурсами, подозрительно часто выигрывает споры, возмутительно тянет одеяло на егерей. Существовали старые армейцы, презиравшие «лесных охотников» за независимый нрав и особые условия службы. Имелись штабные крысы, которым поперёк горла стояло всё, что не укладывалось в табличку, график и чинную логику линейной армии. Ну и просто завистники — люди, всегда особенно чувствительные к чужому успеху, если сами они всю жизнь двигались по службе осторожно, как улитка по склону.

И потому решение изъять из бригады «Ястребов» целый батальон и собрать вокруг молодого графа особое соединение вовсе не могло быть продавлено одним директивным рывком. Так не работало. Пришлось разговаривать, убеждать, где-то давить, где-то отступать, где-то платить техникой, очередностью поставок, допусками к складам, правом первыми получить новую машину, а где-то просто откровенно торговаться, словно на базаре. Кто-то уступил за обещание ускоренного ремонта, или за право забрать себе другую часть из резерва, кому-то пришлось пообещать, что особый батальон не станет постоянной практикой, а останется единичным экспериментом, если только не докажет свою эффективность в полевых условиях. Ложь это была или дипломатия, зависело от точки зрения.

И, конечно, сомнения в правильности решения оставались. Как же без этого.

Парень-то совсем зелёный.

Да, с этим никто особенно не спорил. Да, как индивидуальный боец Ардор просто неприлично хорош. Быстр, точен, собран, и страшно неудобен для противника и временами даже для своих. Такие люди всегда вызывают у старших двойственное чувство. С одной стороны — радость, что он твой. С другой — тревогу, потому что природа, раздавая человеку такие качества, почти никогда не кладёт сверху покладистости, аккуратности и любви к штабным порядкам.

Но одно дело — самому махать кинжалом, стрелять, прыгать, резать и выживать. И совсем другое — командовать боевым подразделением, где каждый второй психопат а остальные просто стоят на тонкой границе между дисциплиной и той внутренней темнотой, в которую очень легко свалиться, если командир слабеет хоть на минуту. Управлять такой бандой — это уже не про личную храбрость. Это про характер, про железную руку, про умение стать для людей одновременно примером, угрозой, опорой и приговором.

И всё же, к заметному и, надо признать, неприятному удивлению всех противников этого решения, граф справлялся.

Не просто не заваливал дело, а справлялся хорошо.

В батальоне царила вполне уставная дисциплина. Без балагана, без дешёвой геройской вольницы, без привычного для некоторых «особых» частей гнилого внутреннего самоуправства, когда личный авторитет командиров мелкого звена начинает спорить с уставом. Если что-то и случалось, то так аккуратно, под таким толстым и грамотно подоткнутым одеялом, что наружу не вылезало ничего. Ни скандалов, ни пьяных драк, ни жалоб, ни доносов, ни тех грязных историй, которыми обычно славятся слишком зубастые боевые подразделения. Это, впрочем, всех более чем устраивало.

Особенно потому, что и информаторы контрразведки ничего дурного не подтверждали.

Корвос этим обстоятельством был удовлетворён отдельно. Он слишком долго служил, чтобы не понимать: если о части не идёт устойчивый зловонный шлейф, это ещё не означает, что там ангелы с крыльями. Это значит лишь, что командир умеет держать людей в узде и вовремя давить всякую дрянь каблуком, прежде чем та начнёт ползти наружу. А вот это уже действительно дорогого стоило.

Зато боевая эффективность подразделения находилась на совершенно ненормальном, почти оскорбительном для обычной логики уровне.

Егеря проходили сквозь врага, словно нож сквозь свежий хлеб, и делали это не за счёт тупой ярости, не одной только выучкой и не какой-то мистической удачей, хотя и её у Ардора, казалось, было больше, чем у большинства живых людей. Нет, дело было в другом. Батальон дышал как единый организм. Снайперы были не приложением к части, а её естественным продолжением. Сапёры не отставали, а работали в боевом порядке, как полноценный ударный элемент. Корректировщики не плелись где-то сзади в вечной надежде, что им кто-нибудь даст время настроиться, а входили в схему боя с ходу, так, будто родились внутри неё. Стрельба в движении, смена направлений, работа двойками и малыми группами, перераспределение целей, взаимодействие с транспортами — всё выглядело так, будто кто-то взял десяток чужих, несовместимых между собой приёмов, прогнал через мясорубку войны и на выходе получил новую, очень злую тактическую систему.

И Корвос, конечно, надеялся.

Не как романтический идиот, который делает ставку на молодого героя, потому что тот красиво смотрится на плацу. Нет. Надеялся, как старый, расчётливый и опасный человек, умеющий использовать удачно сложившуюся фигуру на доске.

Он очень рассчитывал, что именно Ардор вскроет этот нарыв с бомбой в гилларском тылу.

Поэтому и дал ему один из наиболее вероятных секторов. Не лучший, не самый очевидный, но достаточно перспективный для умного и наглого командира, который умеет цепляться за логическую нитку и тащить её до конца. И капитан не подвёл. Более того, сделал именно то, на что даже в глубине души Корвос не рассчитывал. Не только вытащил бомбу, не дав Гиллару устроить чудовищную провокацию с подставой под Арлал, а ещё и вернул подарок владельцам. Причём не просто вернул, а с циничной изобретательностью и почти оскорбительной точностью швырнул его туда, где у Гиллара болело сильнее всего, — в центр снабжения Западной армии.

И это сразу стало не просто удачным рейдом, а ударом, от которого армии иногда не оправляются месяцами, а иногда и вовсе не встают.

Кроме складов, топлива, мастерских, перевалочных пунктов и всей прочей драгоценной дряни, без которой война быстро превращается в пеший поход стада кретинов, там полегли восемнадцать генералов, заместитель командующего армией Гиллара, всё фронтовое командование на направлении и такое количество материально-технических ресурсов, что у любого нормального штабиста от одного только списка убытков начинала ломить грудь. И ведь никто им не доктор. Ну кто, спрашивается, виноват, что с востока этот жирный тыловой пирог прикрывали всего две зенитки, да и те были разнесены в клочья на ходу? Кто виноват, что ракетные установки тупо не видели цель на высоте пятнадцати метров, потому что их создавали под другие угрозы, а не под озверевших егерей на низколетящих машинах? Скинули их же собственную бомбу. Ушли на форсаже. И даже зенитчиков толком не потревожили, потому что те банально не успели понять, что вообще происходит.

Корвос, когда читал первый развёрнутый доклад, испытал чувство, слишком сложное, чтобы свести его к одному слову.

Там было удовлетворение и почти детская, очень тёмная радость профессионала, видящего, как чужая выверенная подлость срабатывает в обратную сторону накрывая инициатора.

Но конечно и облегчение — страшное, тяжёлое, физическое облегчение человека, ясно представлявшего, что случилось бы, если эта бомба рванула в городе и если в этом хоть тенью удалось обвинить Шардал.