Андрей Земляной – Новый эталон (страница 37)
– Но только, Глеб Константинович, я вас попрошу, – вступил в разговор Николай, – без излишних подробностей. Надеюсь, вы меня понимаете?..
Львов кивнул, а Анненков наконец понял: его друг в лицах изображал атаку стамбульских жандармов на бригаду Крастыня.
«Черт, вот же… – подумал Борис. – Кровь рекой льет, а к детям… Прямо сентиментальный эсэсовец…» Но последнюю мысль он тут же отогнал и даже устыдился: его друг все-таки человек. Нормальный, пусть и с чудинками, ну так кто здесь нормальный? И сравнивать его со зверьем в человеческом облике просто нечестно…
Боевые части прибывали в Тосно в течение четырех дней. Наконец на пятый день, второго декабря тысяча девятьсот шестнадцатого года дивизия выстроилась шпалерами на Московском шоссе, и вдоль строя двинулся Анненков…
– …Здорово, молодцы, штурмовики!
– Здравия желаем, товарищ атаман!
– Поздравляю с возвращением домой!
– Ура-а-а-а!
Оркестр играл попурри из «Интернационала», «Коль славен»[144] и Преображенского марша, а на свежесколоченной трибуне стояли бывший император вместе с оставшимися ему верными Татищевым[145], Ивановым[146] и Хабаловым[147], Распутин, Сталин, Евсеев, Бадаев, Фрунзе, Максим Горький и другие большевики. Анненков принял парад и легко поднялся на трибуну:
– Ребята! Верные мои братья по оружию! – разнеслось по мерзлому шоссе. – Сегодня я наконец могу сказать вам: мы выиграли эту войну!
От громогласного «Ура!» в тосненских домиках задрожали стекла, в дворах заскулили собаки, испуганные куры попадали с насестов. Борис подождал, пока стихнет выражение воинской радости, и продолжил:
– Я был бы счастлив, когда бы мог сегодня сказать вам: «Друзья! Мы дали всем понять, что такое русская сила! Надевайте свои ордена и знаки, берите шинели, собирайте памятные трофеи и – вперед, за проездными документами до дома! Ведь мы с вами уже почти три года как не видели родных, не обнимали жен, не целовали детей, не ощущали, как пахнут заливные луга и как под пальцами рассыпается вспаханная земля. Мы научились убивать, но – хватит! Война окончена!»
Ряды штурмовиков молчали, но не угрюмым молчанием обманутых в лучших надеждах людей. Нет, это молчание звенело, словно натянутая стальная пружина или остро отточенный клинок.
– Я не могу вам сказать: «Шабаш! По домам!», потому что, пока мы дрались на фронте, в тылу созрел заговор. И его цель – лишить нас домов, земли, всех прав и того, что мы завоевали, заплатив за это самую высокую цену – нашу кровь и наши жизни!
Максим Горький наклонился к Сталину и прошептал:
– Как они его слушают! Точно дети отца…
Сталин молча кивнул.
– Сегодня я прошу вас – моих братьев, моих самых верных друзей: помогите нашей Родине! Нужно сбросить к чертовой матери этих иуд: фабрикантов, банкиров, торгашей, спекулянтов и продажных генералов, которые за тридцать сребренников готовы продать хоть императора, хоть Россию, хоть собственную мать! Они сейчас засели в Петрограде и в других крупных городах, в губерниях и уездах, на фронте и в Ставке Главковерха! Ни один из них недостоин ходить по нашей священной земле, дышать с нами одним воздухом! Сметем же с лица земли нашей всю гадость, всю мерзость, и тогда – только тогда нам можно будет спокойно идти по домам – по истинно нашим домам!
Ряды штурмовиков молчали, ожидая продолжения речи, но молчал и Анненков. И вдруг откуда-то с дальних флангов донеслось:
Недаром Львов и петроградские большевики тратили время на пропаганду среди бойцов Георгиевской штурмовой, недаром. Потому что все стоявшие разом подхватили:
Стоявший возле трибуны Львов скосил глаза. Бывший император, гражданин Романов Николай Александрович, пел вместе со всеми. Вот только первую строку переработанного второго куплета он, единственный из всех, пропел по-другому: «Не смог вам царь дать избавленья…»
А стоявший рядом с бывшим хозяином земли русской Сталин подумал, что если свергнутый царь поет «Интернационал», то, может быть, стоит рассмотреть вопрос о приеме гражданина Романова в партию? Конечно, его вряд ли можно будет когда-нибудь назвать истинным большевиком, но каков резонанс! Какое международное значение такого события!! И прав был Глеб, когда говорил, что царь, в общем, неплохой человек…
На следующий день Анненков выслал к Петрограду разведку, одновременно пытаясь наладить связь с большевиками, оставшимися в столице. Перед этим пришлось выдержать яростную баталию со своими старшими офицерами, рвавшимися возглавить отряды в поиске…
– …Послушайте, Иван Иванович, я прекрасно помню, что вы были с нами в Ковенском рейде, но это не значит, что сейчас командир первой бригады, руководящий тремя полками, может лично пойти в поиск. Еще только не хватало, чтобы генерал-майор шальную пулю словил!..
– …Нет, Павел Григорьевич, нет и еще раз нет! И не надо мне тут плести, что командиру артбригады необходимо точно знать расположение целей. Вам все на карту нанесут, вот и будете стрелять по мишеням…
– …Что?! Слушайте, Вячеслав Матвеевич, даже если я решу провести авиаразведку, а это, кстати, неплохая идея, то и тогда я пошлю в полет не вас! Да, вы – казак, да, вы – войсковой старшина, но из этого еще не следует, что вы будете командовать разведывательным взводом!..
…После того, как в кабинет сунулся командир автобронедивизиона, окончательно озверевший Борис шарахнул по столу агатовым пресс-папье. От удара письменный прибор литой бронзы и уральского малахита подскочил сантиметров на двадцать, а само пресс-папье раскололось ровно пополам. Именно это обстоятельство и спасло от грубости шефиню Елизаветградского гусарского полка, когда она впорхнула к нему и с порога обиженно заявила:
– Борис, надеюсь, ты понимаешь, что командовать взводом разведки ты должен был поставить меня?
– Что? – простонал Анненков, тупо разглядывая обломки. – Почему?
Он хотел добавить, что при выборе командира в поиск Ольга Николаевна уверенно заняла бы почетное последнее место, сразу после цесаревича Алексея, но тут вдруг осознал, что цесаревна употребила странное выражение «должен был поставить». Следовательно, кого-то уже поставили? А кого?
– Оленька, – произнес он, все еще вертя в руках обломки расколотого пресс-папье. – Объясни, пожалуйста, от чего ты описываешь назначение командира разведчиков в прошедшем времени?
– Как это «от чего»? – возмутилась цесаревна. – Да от того, что Глеб Константинович сообщил всем, что ты утвердил его на командование взводом, собрал бойцов и уже ушел. И, кстати, прихватил с собой двух девиц, – ехидно прибавила она. – «Улана»[148] и госпожу Соломаху…
– Та-а-ак, – произнес Анненков. – Та-а-ак…
Глеб, зараза! Утек, ненормальный. «Боже, если ты есть, – взмолился Анненков. – Сохрани и защити город от этого психа. Ведь он разведку может так провести, что не только Петроград – Кронштадт с лица земли сотрет!..»
Два броневика лениво катили по Московскому шоссе. Вокруг них спокойно двигались сотни четыре кавалеристов. По-видимому, Львов считал, что взвод пешей разведки должен иметь именно такой состав.
Татьяну Соломаху везли на одном из броневиков, Татьяна же Романова предпочла облачиться в свой полковничий уланский мундир и ехать рядом со Львовым. Глеб не возражал, только заставил ее надеть шинель и завязать башлык поверх каски.
– Ваше императорское высочество, мне совсем не улыбается получить выволочку от господина Боткина[149] и вашей матушки, когда вы простудитесь – заявил он, самолично затягивая цесаревне концы башлыка. – У меня и так врагов хватает, не умножайте же их без нужды…
Татьяне была приятна его забота, хотя сопровождавшие слова и покоробили. За время пребывания в Тосно и тесного общения с новыми товарищами любимого брата она заколебалась в своем отношении к корнету Маламе. Слишком уж тепло отзывался братец Алексей о генерале Львове, который, хотя и изрядно старше – на целых восемь лет! – но такой интересный! А матушкин милый друг Григорий Ефимович говорит, что кавалер сестрицы Оленьки генерал Анненков – человек сильный и к сердцу особо никого не допускает, а вот Глеб Константинович, напротив, – открытый, хотя и силы тоже не малой, да все же за сердцем всегда следует. И вот теперь, познакомившись поближе, поверила – так оно и есть.
Татьяна невольно улыбнулась, вспомнив тот первый день возвращения цареградских героев, как Алексей встретил Львова и как тот тоже потянулся к братцу. Он, наверное, очень добрый – недаром к нему и солдаты все так расположены. Ну а если накажет кого – так не без дела! И наказанный сам понимает, что виноват…
Цесаревна повернулась и посмотрела на Глеба Константиновича… а может, все-таки просто на Глеба? Она еще и сама не знала…
А Татьяна Соломаха сидела на броневике у пушки Максима-Норденфельда, прикрытая от легкой поземки коробчатым щитом, и отчаянно злилась. Почему это бывшей царевне можно ехать верхом, вместе со всеми бойцами дивизии, а ей – потомственной казачке, выросшей в станице, – нет?! Что, так важно, что эта девица носит мундир с погонами полковника? Да она тоже ни одного дня в армии не служила, а ей козыряют и обращаются «госпожа полковник». Хорошо, что хоть не «товарищ полковник» – такое обращение принято только между георгиевскими кавалерами. Хотя к ней вот тоже обращаются «товарищ Соломаха». Это потому, что из шестидесяти семи тысяч в дивизии только чуть больше четырех тысяч – не большевики. Так что пусть эта бывшая цесаревна, фальшивый полковник, особенно не гордится! И пусть не лезет к Глебу… то есть – к товарищу Львову, конечно! Нечего дочке царя, пусть и бывшего, делать рядом со старым большевиком! Про него говорят, что он с самим Лениным переписывается, спорит, и товарищ Ленин иногда признает свою неправоту…